ИСЛАМСКИЙ БОЙКОТ

ИСЛАМСКИЙ БОЙКОТ

/ еврейское мнение /

Приведённый ниже текст в комментариях не нуждается.

Скажу лишь, что попал он ко мне совершенно случайно.

Это был вырванный из рекламной брошюрки листок,

даже не полностью сохранившийся, так что в некоторых

случаях мне приходилось угадывать недостающее.

Фамилия человека, его не написавшего, а наговорившего,

так, во всяком случае, следует из контекста, Мейер М. Трейнкман,

фармацевт. Уверен, лекарства, которые он продаёт клиентам,

щедро разбавлены крепкой долей юмора, сатиры и сарказма,

в зависимости от обстоятельств. Во всяком случае, все эти качества

прекрасно проявились в тексте, который я вам предлагаю.

                «Некоторое время назад верховный духовный лидер Ирана призвал мусульман бойкотировать всё и вся, к чему имеют отношение евреи. Вопрос лишь в том, так ли это легко и просто.  Выходит, если откликаться на призыв достопочтенного иранца, любой мусульманин, подхвативший сифилис, не должен лечиться сальварсаном, поскольку его открыл еврей доктор Эрлих. И он не должен даже пытаться узнать, если у него сифилис, так как наличие оного определяется реакцией Вассермана, тоже еврея. Кстати, и наличие гонореи определяется по «еврейскому» методу  Нейснера. Так что лучше мусульманину жить с гонореей.

                Мусульманин с болезнью сердца не должен использовать наперстянку, поскольку открыл её еврей Людвиг Траубе. А если страдает от зубной боли, должен обходить стороной  новокаин, открытый сразу двумя евреями — Видалем и Вейлем.

                Если у мусульманина диабет, он не должен пользоваться инсулином, открытым в результате исследований еврея Минковского. Если у него головная боль, должен избегать лекарств пирамидон и антипирин, ибо здесь опять проявился еврейский след в лице Спиро и Ellege.

                Мусульманин, страдающий от судорог, должен смириться с этой напастью. Ибо вылечиться от неё может только с помощью хлоралгидрата Оскара Лейбриха. Аналогичным образом мусульманин должен относиться к психическим болезням, поскольку отец психоанализа еврей Зигмунд Фрейд. Если мусульманский ребёнок заболеет дифтерией, родители не должны проверять его на реакцию «шик», придуманную еврейкой Беллой Шик.

                Мусульманин должен умереть, но не допустить, чтобы ему лечили уши и повреждения головного мозга, поскольку в основе лечения — работы лауреата Нобелевской премии Роберта Барама. Они должны по-прежнему гибнуть или оставаться калеками от детского паралича, ибо первооткрыватель вакцины против полиомиелита — еврей Йонас Солка.

                Мусульмане должны оказаться от использования стрептомицина и умирать от туберкулёза, потому что чудодейственное лекарство от этой болезни изобрёл еврей Залман Ваксман. А мусульманские врачи должны отбросить все открытия и усовершенствования по дерматологии, лечению лёгких и многих других болезней, потому что методики лечения и сами лекарства разработаны многими  всемирно известными еврейскими учёными и специалистами-медиками.

                Таким образом, правоверный мусульманин должен страдать сифилисом, гонореей, болезнями сердца, головными болями, тифом, диабетом, психическими расстройствами, полиомиелитом, судорогами, туберкулёзом, но с гордостью соблюдать исламский бойкот.

                И ещё, если можно, вопрос: какой вклад в современную медицину внесли мусульмане? Кстати, славный Авиценна в переводе с иврита — Ави= мой отец; ценна =   возможно, происходит от речки Цин на юге Израиля. В общем, надо покопаться в его корнях.

                Публикация Бориса Иоселевича

                 

ТАЛИСМАН

ТАЛИСМАН

                                                                              Давайте же посмотрим, какие отрицательные

дела бывают у нас на любовном фронте, и, так сказать,
железной метлой сатиры подметём то, что ещё  можно подмести.

                                                                              Михаил Зощенко

               

Знавал я одного трижды женатого. Обыкновенно женятся трижды только в анекдотах, и очень похожее на анекдот произошло с Федей  Кочерыжкиным.

                Чтобы было понятно, скажу: ему не везло с женщинами. Может вид у него был дурацкий, что им казалось возможным его обманывать, а может у них был авантюрный характер, проявить который без последствий считали возможным именно с Федей.

                Ещё когда он был совсем несмышлёныш и мужчин от женщин отличал только по запаху, произошло то, что увидел он в кино одну актрису, уже тогда довольно значительно старую, влюбился в неё без памяти, о чём дал ей знать специальным  любовным письмом, как принято теперь говорить, личным посланием.

                Написал и написал. Молодость берёт своё даже в таких исключительных случаях, как Федина влюблённость, и через, примерно, год стал забывать эфемерное киношное создание, пока окончательно не стёрлось из его неустойчивой памяти.

                И вот Федя женится и остаётся с глазу на глаз с молодой нетерпеливой женой. До этого случая он никогда прежде наедине с женщинами не встречался, а потому от волнения включил телевизор. А там его ждала передача «Интимные встречи с иностранцами» во главе с нашим известным режиссёром, взявшим за манеру рыскать по белу свету в поисках знаменитостей с непреукрашенным прошлым и, хватая их за полу, допытываться, когда и с кем, и почему.

                На  сей раз выдающийся соотечественник беседовал со старой, до дряхлости, леди, которая, судя по всему, сама себя вспоминала с трудом, и было неясно, с помощью каких технических ухищрений всё ещё сохраняет вертикальное положение.

                Вы спросите, что Феде до этой древности, когда рядом невообразимо прекрасное создание нетерпеливо бьёт серебряными копытцами, а, вместо счастливой улыбки, покусывает губки и косится на телевизор, как на врага народа. Между тем, Феде почудилось, что он уже где-то встречался с этой мумией, а, сказать точнее, памятником архитектуры неизвестно какого времени. И припомнил свою первую глупую любовь. А тут ещё популярный режиссёр, как нарочно, подливает масла в потухшую страсть, интересуясь: «А скажите, уважаемая, вот вы много годков тому покинули свою прежнюю родину, забыли, можно сказать, города и веси, но что-нибудь интимное осталось от неё в вашей памяти»?

                И произошло невероятное. Старая крепость ожила, приосанилась и пальнула из единственной, не до конца проржавевшей пушки: «Как же, как же! И не что-нибудь, а самое сокровенное моё чувство, герой которого неизвестный мне Кочерыжкин Федя, написавший такое письмо, которое не получала от самых знаменитых своих поклонников, а потому не вытравят из памяти ни болезнь, именуемая амнезией, ни летальный исход. Я долго хранила у себя на груди письмо Феди в качестве талисмана, но с возрастом, из-за плоскогрудия, делать это становилось всё труднее, и однажды оно предательским образом соскользнуло и исчезло в небытие, незамеченное мною. Пользуюсь случаем, обратиться к нашедшему возвратить его адресату с большой для себя прибылью. Но я всё равно запомнила его так, как если бы прочла вчера.  И если Федя меня слышит, передаю ему пламенный привет и наилучшие пожелания в личной жизни».

                Растратив под непосильным бременем воспоминаний остатки старческих сил, она исчезла с экрана, оставив Федю один на один с изрядно рассвирепевшей супругой, которая, не вкусив ожидаемых радостей, швырнула в него телевизор, произнеся: «Ах, вот как! Пока пел мне о любви, сам в это время сношался с какой-то старухой, каковую выдворили за пределы, чтобы не совращала население внешним видом. Стыдись! Как ты мог променять моё молодое, трепетное тело на её паршивую валюту»!

                И ушла к маме. Чего не сотворит женщина в гордости и отчаянии. А Федя, погоревав, понял, что клин вышибают топором, присмотрел себе новую подругу жизни, но, во избежание нежелательных осложнений, сразу признался в первой своей любви, завершившейся такой романтической неудачей.

                Новая жена разрыдалась и в состоянии агонии говорит: «Развожусь я с тобой. Я простая незаметная девушка, не манекенщица даже, а тебя любят артистки. Польстившись на их знаменитость, ты меня бросишь посреди беременности или какого-нибудь сеанса кино по телевизору». И сколько ни клялся Федя в безоговорочной преданности и верности до гроба, ни на какие блага не поддалась.

                И вот третья по счёту жена, выслушав от Феди исповедь уже известного нам содержания, обсмеяла молодожёна, как общественность — хвастливого рыбака. «Ты, – сказала третья, – поглядел бы на себя моими глазами. За такого не только актёрка, вахтёрша не пойдёт. Я же согласилась исключительно из-за твоей жилплощади, каковую, после развода, надеюсь заполучить судебным образом за материальный ущерб и душевную травму».

                Обозлилась до откровенности. А сейчас Федя, разбираясь в суде, подыскивает подходящий вариант, четвёртый по счёту. Теперь у него на примете секретарь суда, которая, когда он появляется, смотрит на него внимательно и, как ему кажется, сочувственно. Его оптимизм держится на том, что если скрыть от новой претендентки прошлое, изгнав при этом телевизор, то может рассчитывать на доступное простому смертному семейное благополучие.

                Результаты его усилий мне пока неизвестны, но лично я за то, чтобы ему, наконец, повезло.    

Борис  Иоселевич

  

МАНЬЯК

МАНЬЯК

/ ретро с элементами эротики/

Момент, когда скромный литератор, вроде меня, становится предметом внимания актёрской братии, почти столь же волнителен, как и предшествующий ему творческий процесс. Поэтому, когда в мою однокомнатную квартирку, являющейся по совместительству одновременно кухней, столовой, спальней, туалетом и рабочим кабинетом ввалился ни кто иной, как сам Федор Стервятников / для тех, кто не ходит в театр, но хоть однажды сидел у телевизора, представлять его нет надобности /, я выронил кастрюльку с недоваренными макаронами и замычал нечто в высшей степени неуместное.

Стервятников уселся на унитаз, поскольку единственный стул с хромой ножкой, на котором сидел сам, от волнения забыл предложить гостю. А тот,  прежде, чем в немногих словах изложить цель непредвиденного мной визита, осведомился: «Ты Капустянский»? и, не дождавшись ответа, удовлетворённо кивнул.

– Отлично, парень! – Стервятников  пнул меня, надо полагать из чувства восхищения, кулаком в ребро.– Читал твои опусы.

– Какие? – робко осведомился я, желая продлить удовольствие.

– Всего не упомнить. Помню только, что читал. Чушь несусветная, как и вся наша нынешняя литература. Но, в отличие от тех, других, в тебе что-то есть. Нутром чую, хотя не разберу, и потому явился за сценарием на фривольную тему.  Эй, парень, давай без закидонов /  он едва  удержал меня от падения в обморок /, при случае, я могу оказать финансовую помощь, но никак не медицинскую.

– Фильм на какую тему, вольную?– прошептал я.

– Автор, которому плывёт в руки удача, обязан быть внимательным. Повторяю, меня интересует произведение для кино на фривольную тему, или, как нынче принято писать на видеостолбах, с элементами эротики.

– Боюсь, что я…

– А ты не боись…/ Как мне нравится эта чисто актерская манера переиначивать слова!/. Полтора часа секса не проблема, тем более в твоём возрасте. Особенно после того, как я о тебе наслушался и наслышался.

– Обо мне? Скорее всего, произошла страшная ошибка…

– Успокойся, я никогда не ошибаюсь. Разве не от тебя ушла жена, не выдержав сексуального напора?

– Уйти ушла, но…

– Не прибедняйся, парень. Только ради проверенного сексуального маньяка женщина могла заточить себя в этих стенах, и только из-за твоих неистощимых желаний решиться на уход. Ты всё это опиши, а я всё это поставлю. Публика падка на такие темы, и к тому же мы дадим понять, что всё это не высосано из пальца, а основано на действительных биографических фактах авторов фильма.

– Значит, вы тоже…

– Какое там! Но важно, чтобы публика запуталась окончательно, это её раззадорит и сбор средств на покрытие расходов нам обеспечен. Лады?

Мог ли я втолковать выдающемуся артисту и режиссёру, что судит он по себе и потому преувеличивает мои возможности? Пришлось согласиться. Сразу после его ухода, я накрыл унитаз, проветрил помещение и принялся за сочинение сценария, полагаясь не столько на вдохновение, сколько на оказанное мне доверие.   Начал я с того, что предпринял попытку, как выражаются физики-теоретики, смоделировать ситуацию. Представь, подогревал я себя, что ты и впрямь сексуальный  маньяк. Писатель, рассчитывающий на успех, обязан хотя бы однажды побывать в шкуре своего персонажа.

Сначала ничего не получалось, выяснилось, что мои представления о предмете удручающе примитивны: и в самом деле, кого, кроме соответствующих служб, заинтересует личность, бегающая по городу, выпучив глаза и разматывая слюну? Не годился и образ змия-искусителя, протягивающего для приманки отравленное яблоко. Нет ничего хуже шаблона в такой, в сущности, шаблонной истории. Женщина съест, не поморщившись, а шансы искусителя в её глазах упадут до отметки, от которой вторичного восхождения не получится. Маньяки женщин не отталкивают, а привлекают, выходит в них есть нечто, чего женщины не находят в других.

«Что делать, что»? – метался я, обнаружив в себе ущербность фантазии, но тут же приободрился: настоящий профессионал обязан возмещать недостаток дарования избытком наглости. Оскар Уайльд, к примеру, утверждал, что природа, в том виде, какой мы её знаем, появилась лишь после того, как была описана в литературе. И никто, кажется, этого не опроверг. Отчего бы и мне… Правда, Капустянский не Уайльд, но ведь было время, когда сам Уайльд казался не авторитетней Капустянского. Ergo, что означает на латыни, следовательно, у меня есть все шансы сделать фактом искусства маньяка, как Уайльд превратил в факт искусства природу.  Как бы там ни было, а к новому визиту Стервятникова сценарий был готов, и он не только не отверг написанное, но даже пообещал заплатить за него сумму, превышающую первоначальную, ничего конкретного не сообщив ни по поводу первой, и, тем более, второй.

А спустя короткое время разнёсся слух о настоящем маньяке. Дескать, мужчина необыкновенной красоты и мощи буквально завораживает женщин, а, насытившись, возвращает мужьям в состоянии непригодном для ведения домашнего хозяйства. Утверждают, что супруг одной из потерпевших, кричал на базарной площади: «Полюбуйтесь, люди добрые, что этот поддонок сделал с моей старухой: была баба как баба, а нынче ни суп сварить, ни картошки поджарить. Ходит по квартире и читает стихи: «Я вас люблю так искренно, так нежно, как дай вам бог любимым быть другой». Я потому этот её бред запомнил, что принял его за обыкновенную шифровку, и милиция сначала тоже, но какой-то православный объяснил и мне и им, что это всего лишь стихи. С такой женой / взгляд на испуганную женщину / не только стихами заговоришь, а и матом.

Слухи о маньяке нарастали, естественным образом трансформируясь в сплетни, как бывает всегда, когда население предполагает, а органы не располагают. Лучшего допинга для милиции придумать невозможно. Хватали всех, кто попадался под горячую руку, заставляя подписывать протокол дознания, оговаривая себя больше, чем требовалось, но едва доходило до суда, обвиняемые утверждали, что впервые видят пострадавших, а те заявляли, что само предположение, будто таким  хлюпикам они бы позволили над собой надругаться, оскорбляет их до глубины души.

Уже и западная пресса, та самая, что видела у нас одни недостатки, вдруг стала выдавать их в глазах своих читателей за продолжение, прежде незамечаемых, достоинств, объявив, что появление монстров свидетельствует о быстром развитии демократии куда полнее, чем даже свободные выборы. А то, что милиция, пуская мыльные пузыри, выдает их за мыло, тоже естественно. Раз уж невозможно успокоить народ, поймав преступника, нет иного выхода, как изображать его настойчивые поиски.

А теперь представьте состояние человека, создавшего монстра, но утратившего над ним контроль. Попытка найти общий язык с режиссером, таковой и осталась. Стервятников отнёсся ко мне, как к банкроту, претендующему на имущество поле того, как добровольно от него отказался. Никакие доводы о царящем в обществе беспокойстве на него не действовали. Мало того, любой пустяк мог воспламенить ситуацию, притом, что никто не знает, как действовать в условиях чрезвычайного положения. Стервятникову важно было одно: создать фильм на злобу дня и заманить на него как можно больше зрителей. Потому он изображал из себя младенца, не ведающего, какая игрушка у него в руках, и что с нею делать — тоже.

Выбор у меня был невелик: или бесстрастно наблюдать за агонией общественной нравственности, или отдаться в руки правосудия, а там будь, что будет. Впрочем, я был уверен, что меня не поймут, а если и поймут, то превратно. Какой-нибудь ловкач-следователь сделает на мне преждевременную карьеру, а я, в лучшем случае, отделаюсь досрочным освобождением за хорошее поведение.

В милиции меня встретили с недоумением, что вполне объяснимо: моя писательская репутация была ниже всякой критики, что исключало, по мнению оперативников, создание персонажа, которого читательская фантазия могла бы облечь в плоть и кровь. А поскольку ребята в синей форме не привыкли церемониться, то принимавший от меня признательные показания майор  выразил своё отношение с откровенностью юриста, презиравшего недоступные его пониманию законы, в особенности, если это законы природы.

– Шёл бы ты со своим маньяком куда подальше и не мешал нам ловить настоящего.

Выручили пострадавшие, подтвердив на очной ставке, что я именно тот, кто вовлёк их в преступную связь, а после надругался над их надеждами. Последовал суд, узаконивший мою вину. Но, странное дело, общественное мнение, столь беспощадное к мелкому хулиганству, по отношению ко мне оказалось более снисходительным. Обвиняли меня вяло, а женщина-судья, ведшая процесс, заявила, что если обстоятельства окажутся сильнее её, и она вынуждена будет меня осудить, то сразу же после вынесения приговора оставит судейскую должность и уйдёт в адвокаты.

Женщины вообще, словно умом тронулись. Толпы их дежурили у ворот тюрьмы, не позволяя закрывать их даже на ночь. Подкупленные надзиратели то и дело приносили мне передачи. Заплатившим особенно щедро, удавалось проникнуть ко мне в камеру и оставаться до утра. Мои автографы продавались за бешеные деньги, которые тут же направлялись в фонд поддержки потенциальных монстров. Журналисты проявляли чудеса героизма ради интервью, а один даже застрял в дымоходе и, несмотря на то, что топилась печь, не ушёл до тех пор, пока не задал все, интересующие его, вопросы.

Явился и Стервятников, явно сожалея о проявленном, по отношению ко мне, пренебрежении. В манере, знакомой по прежним с ним встречам, и потому не производящей прежнего впечатления, он сказал:

– Заносишься?

– Не вижу причины.

– А как же! Ты у нас знаменитость. Только и разговоров, что о необычном маньяке. Наш фильм второй месяц идёт на аншлагах, а я достаточно самокритичен, чтобы приписывать себе невозможное. Публика жаждет острых ощущений, особенно женщины. Им приелись пресные мужья, пресная пища, пресное существование. Они предпочитают быть изнасилованными, чем незамеченными. Было бы грешно не воспользоваться коньюктурой. Напиши что-нибудь ещё. Заплачу больше прежнего.

– На фривольную тему?

– Сейчас это не имеет значения. Даже, если напишешь детскую сказку, решат, что таким способом ты выражаешь свои извращённые комплексы. Так что, дерзай. Пиши как бы от своего имени. Я поставлю как бы от своего. Прибыль пополам, причём тебе большая половина.

Между тем, приговор состоялся. Охрану усилили, и она, щёлкая затворами, приспособилась у дверей моей камеры. Но компьютер я получил по первому требованию. На сей раз сюжет держался на том, что маньяк сбежал, охмурив судью прямо во время судебного заседания.

Снова поползли слухи и снова милиция стала хватать всех, кто не сумел спрятаться. Фильм Стервятникова по моему сценарию получил на Каннском фестивале «Гран-При» задолго до завершения съёмок. Критики писали, что творчество Стервятникова возвращает зрителей в кинотеатры, и, как уже не раз бывало в истории кино, они умирали не на футбольных полях, а на кинопремьерах.

Я обо всём этом знал, но как триумф выглядит на самом деле, догадывался с трудом. В тюремной камере негде разыграться фантазии.

Борис  Иоселевич

ПЕСНЯ БЕЗ СЛОВ

ПЕСНЯ  БЕЗ  СЛОВ

/историческая  рефлексия

после очередного юбилея /

Жил-был  ашуг  Сулейман  Стальский.  Говорят,  его  песни нравились  Сталину.  Бывало,  поставит  великий  вождь  пластинку  в  45 оборотов  на патефон,  подопрёт  щёку  ладонью  и  кайфует.  А  слёзы,  между  прочим,  кап-кап на  френч.

–  Кто  вам  накапал,  Иосиф  Виссарионович, –  беспокоится  личный  секретарь   вождя Поскребышев.

–  Сулейман, –  ответствует  растроганный  отец  народов, –  кто  же  ещё  сподобится  на  такое?

Тотчас   начинаются  аресты / за  неправильные  взгляды  на  песенное  творчество /,  ссылки / на  марксизм-ленинизм /,  пальба  по политическим  воробьям  из  идеологических  пушек,  поделившая  народ  на  воробьёв  стреляных  и  расстрелянных.  Ничего,  кроме  марша  энтузиастов,  в  самом  народе  это  не  вызывало.

Незабываемое,  славное  было  времечко.  Народ  торжествовал.  Акын  пел  о  том,  что  видел. А  высочайший  импресарио,  попыхивая  трубочкой,  бдительно следил,  чтобы  взгляд  певца  был  единственно  верным.  Когда  же  единство  достигалось,  вождь  благодушно  подпевал,  заставляя  подпевать  других.  И  подпевалы,  пучась  от  гордости,  активно  пропагандировали   добровольно-принудительное  донорство  как  единственно  законную  форму  пролития  народной  крови,  ссылаясь  на  соответствующие  разделы  « Краткого  курса  истории  ВКП/б/»,  цитатами  из  которого  пользовались  в  качестве  предохранительного  средства  даже  при  общении  с  жёнами.

Счастье  было  полное  —  не  чета  нынешнему.  Нынешние  вожди  о  народном  благе  не  помышляют,  как  если  бы  такой  материи  не  существовало  в природе.  Приходится  только  удивляться  тупому  безразличию,  с  каким  наблюдают  они, как  народ,  доведённый  до  ручки  дверей,  распахнутых  в  капитализм,  мечется  в  поисках  социалистического  выхода.  И  если  себя  и  винят,  то  только  в одном,  что  к  власти  дорвались  к  шапочному  разбору,  а  то  немногое,  на  что могут  рассчитывать,  приходится  вырывать  у  предшественников  узаконенной  силой. 

Строго  говоря,  ситуация,  когда  верхи,  страдая  головокружением  от успехов,  стараются  не  глядеть  вниз  на  последствия, а  низы,  сломя  шею,  рвутся  ввысь,  с трудом  преодолевая  земное  притяжение завистников  и  конкурентов, в  учебниках  истории  именуется  революционной.  К сожалению,  народ  с  уроков  истории  убегает,  а  после  удивляется:  мы, дескать,  этого  не  проходили,  нам, дескать,  этого  не  задавали.  И  тот  не  достоин  испить  чашу  власти  до  дна,  кто  не  воспользуется  глупостью  народа,  наобещав  с  три  короба,  два  из  которых  пусты,  а  третий  — украден.  Но  и  обещанное  полагается  народу  не  за  красивые глаза,  а  в обмен  на  единогласие,  когда  сольные  голоса  протеста  заглушаются  хоровым: »Славься!»    На  меньшее,  уважающий  себя  вождь,  никогда  не  согласится, ибо согласившемуся  остаётся  только  вожделеть.                                                                                                                                                                        

 –  Меньшее, –  популярно  объяснил  Уважать  Себя  Заставивший, –  я  смогу  получить  и  без  дешёвой  демократической  возни.  Народ  обязан  определиться,  что  ему  по  вкусу:  плохо,  но  со  мной,  или  –  хуже  некуда  –  без  меня.  Доверие  мне  необходимо,  чтобы  прижать  к ногтю /обязательно  гниду /,  а  уж  окормить,  опоить  и  на горшок  усадить / внимание всем  постам:  вульгаризмы  типа  «параша»,  при  общении  с  прессой  и  агентами  ОБСЕ,  строго  запрещены  к  употреблению )  —  из  всех  очередей  самая  первоочередная.  Нет,  однако,  вещи  важнее, –  продолжал  Уважать  Себя  Заставивший,  отпив  из  стакана  и  оглядев  зал,  заполненный  его  личной  охраной, –  чем  моральное  возраждение  народа.  Народ  без  хлеба — всё  ещё  народ,  народ  без  морали — пустое  место,  взгромоздиться  на  которое  способен  любой  масон  на  всяк  фасон.  При  мне  масоны  растворяться  в  общей  массе,  как  пестициды в  чернозёме,  а  мораль достигнет  таких  высот,  с  коих  любая  аморалка  покажется  ничтожней  пылинки.  По  этой  причине а-мораль  будет  использоваться  в целях  принуждения  народа к  морали.  Секс  загоним  в  подполье  на  глубину  достаточную,  чтобы  связь  его  с  поверхностью  не  прерывалась.  Преступность  ограничим  областью  её  применения. Коррупции  позволим  ровно  столько,  сколько  необходимо  для  поддержания  демократических  идеалов, притом,  что  демократия — не  наш  идеал. Я  несу  ответственность  за  здоровье  общества,  а  потому  несанкционированная  смерть  будет  преследоваться,  а  санкционированная  — не  подлежать  оглашению.  И  пусть  никому  не  покажется, будто  я  делаю  что–то  не  так.  Снисходительное  отношение  к  моим  недостаткам —  порука  моего  безразличия  к  вашим  достоинствам.

Вот  и  получается,  господа-товарищи,  что  при Сталине  было надёжнее,  хотя  подтвердить  это  некому.  Выжившие  при  нём,  вымерли  при  нас. Те же,  кто  думает,  что   помнит,  пусть  вспомнит,  что  стало  с  теми,  кто  думал.

При  том,  что  и Сулеймана  Стальского  среди  нынешних  спиричуэлс  не  сыскать.

Бездарных  и  безголосых  — навалом,  а  чтобы  заставить вождя  высморкаться  в рукав  и  зареветь,  нынешним  рок–бандитам  и в  научно–фантастическом  сне не  привидится.  Но  вина  в том,  можно  сказать,  обоюдная.  Будь  у артистов  уверенность,  что  вождь  к  ним  прислушается,  они  куда   как  требовательней  относились  к своему  творчеству.

Борис  Иоселевич

ЛЁГКИЙ ФЛИРТ

ЛЁГКИЙ  ФЛИРТ

                Марина нарушила супружескую верность на шестом году замужества, с опозданием непростительным для двадцатипятилетней женщины, издёргавшись,  измаявшись, почти разуверившись.

                С  теми, кто приходит после третьего звонка, не бывает иначе. По большому счёту, до цели они так и не добираются, а редкие исключения лишь подтверждают правило: счастливые законов морали не соблюдают. Было бы весьма заманчиво проникнуть в тайну такого несоответствия, но разгадка  не предусматривается на ограниченном пространстве нашего рассказа.

                Зато в поисках крайнего такие скромницы преуспевают. И находят обычно у себя же под боком. Именно муж оказался тем ужастиком, без которого никакое самооправдание не показалось бы убедительным. И надо признать, что в нашем с Мариной случае, он заслужил и суд и судью. Его возможности полностью разошлись с идеалами, формируемые в нас обществом: ни пристойного жилья,  ни «тачки», а заграничные курорты, как, впрочем, и отечественные, представлялись  досужим вымыслом больного воображения. И то немногое, на что был способен в постели, выпадало в мутный осадок, в котором без следа размывались неуловимые крупицы удовольствия. Мудрено ли, что Марине приходилось прибегать к успокоительным уколам, ставшим, в интересующее нас утро, причиной её непоявления на службе. 

                Всё началось с банального опоздания. По обыкновению, расчёт на общественный транспорт не сработал. Марина тормознула, в медленном, как лента транспортёра, потоке машин подвернувшуюся «пролётку» и плюхнулась на пахнущее свежей кожей сидение рядом с владельцем.  Приметливый  взгляд, подсознательно ищущей искушения женщины, мгновенно оценил и благородную седину, и изысканный прикид, и манеру поведения человека, знающего цену себе и принадлежащей ему вещи. Чем-то неуловимым напомнил он Марине телегероя её юности, так и не откликнувшегося ни на одно из её писем-призывов. 

                Охотно признавая за собой несколько милых недостатков и множество серьёзных достоинств, с годами Марина научилась оценивать такое соотношение реалистически. С тех пор, как случайные взгляды случайных мужчин перестали задерживаться на ней со щекочущим самолюбие постоянством, даже ревность мужа, прежде вызывавшая раздражение, показалась ей вполне уместной. И хотя ещё не была готова смириться с мыслью, что всё позади, далеко в будущее заглядывала  с  опаской.

                Неизвестно, какие аргументы наша героиня сумела предъявить, будто сошедшему с рекламной паузы  владельцу «вольво», но тот, резко отклонившись от заданного курса, неожиданно припарковался у знаменитой высотки — предмета гордости, любопытства и зависти горожан. Проворный лифт, со скоростью участившегося дыхания, вознёс  Марину в поднебесье и опомнилась только тогда, когда за ней защёлкнулся замок элегантной, под стать хозяину, холостяцкой явки. Страх, как наручники, сковал Марину. Но, напросившись в гости к судьбе, не мечутся в поисках запасного выхода.

                Всё дальнейшее происходило в строгом соответствии с логикой событий. Как и предполагалось, приятный во всех отношениях господин выказал себя чрезвычайным докой по части женских интимностей, не позволив ни собраться с мыслями, ни разыграть возмущение той поспешностью, с какой, подмяв Марину под себя, в мгновение ока разрушил годами копившиеся в ней, как гной в ране, стереотипы целомудрия. «Господи,– страдала душа Марины,– неужели я в таком позорном виде предстала перед тобой? Если, из-за моего атеизма, я не могу рассчитывать на спасение, то хотя бы на помилование»…

                В распахнутое в август окно отчётливо просматривался силуэт городской ратуши с поникшим на древке флагом и неподвижными стрелками, застывшими, как показалось Марине, в минуте молчания перед страшной бездной, куда швырнул её неумолимый  разврат.

                Плыть по течению приятней, чем противоборствовать ему. Безвольную, смирившуюся Марину прибило, наконец, к берегу, мечтать о котором казалось ей непозволительной  смелостью. Попытка осознать, что испытывает  в сей вожделенный миг, привела лишь к путанице. Искомые тонкости смазывались, отчасти из-за обилия впечатлений, отчасти из-за волнения, вполне объяснимого: происходящее с нами впервые представляется невозможным, тогда как всё последующее — недостаточным. Встреча с незнакомым телом — езда в незнаемое. Оно, как неизвестная страна, где каждая новость любопытна, а подробность — интересна.

                Но не всякая радость в радость. Несопоставимость возможностей ведущего и ведомой такова, что даже робкая попытка слабейшей стороны согласовать свои возможности с навязанными ей желаниями, обречена на бесславье. В чём в полной мере довелось испытать Марине. Мечтавшая о слиянии не только тел, но и сердец, с горечью осознала, что послужила лишь техническим исполнителем на пиршестве у чужой похоти. Нелегко давшаяся правда отрезвила её. Понимая, что ничего изменить не сможет, попыталась измениться сама, но и эта иллюзия быстро растаяла.  Вместо  сладостного и долгого, поражение  оказалось, до неприличия, вульгарным и, до смешного, коротким.

 

                О том, что партнёр ею насытился, Марина догадалась по ослабевшей хватке его рук и потухшему взгляду. Так гаснет в тёмном подвале спичка, едва осветив мрачные своды. Но более всего разочаровал Марину не столько неизбежный финал, сколько странно непредсказуемое поведение «совратителя», так и не снизошедшего хотя бы до формального общения с нею. Поматрасил — и бросил. А ведь, казалось бы, что стоило этому  типу раскошелиться на комплимент, пускай не искренний, но своевременный.

                Она одевалась неспеша, как бы оставляя мужской догадливости возможность проявиться хотя бы с опозданием. Но зажатый в тиски отработанного автоматизма, «тип» отреагировал, судя по всему, с привычной, в подобных ситуациях, последовательностью: в виде объёмистой, как показалось Марине, пачки денег, опять  же в полном молчании, то ли брошенной, то ли уроненной  им на пол. Ошеломлённая хамством и щедростью, Марина с достойным похвалы изяществом преодолела возникшую неловкость, восприняв происшествие, как нечто само собой разумеющееся и потому не стала отказываться от случайного дара, скрыв тем самым настоящую причину той лёгкости, с которой уступила зову плоти. Не растолковывать же утонувшему в самодовольстве самцу, что неловкость вызвана обычным для возвышенных натур несовпадением мечты и действительности. Уж лучше выглядеть в его глазах проституткой, чем дурой.

                Ни торопиться на службу, ни возвращаться прежде времени домой не имело смысла. Но и бесцельно бродить по улицам, словно ошалевшим от непредсказуемой даже для лета жары, ей тоже не улыбалось. Марина забрела в пустующее кафе в надежде перевести дух, но молчание кондиционера не обещало спасительной прохлады.  Поневоле внимание её привлёк единственный посетитель: расположившийся в дальнем углу симпатичный морячок, напоминающий сложением афишную тумбу, устремивший на неё глаза, полные печали и надежды. Похоже  было, что увольнительная подходила к концу, не сулящему  радостных воспоминаний. В ожидании заказа, Марина разглядывала его незаметно, как из засады, понимая, что и он занят тем же. Доказательство чему не замедлил предъявить. Прикинув, видимо, что церемонии излишни, а может быть,  надеясь не упустить случайно подвернувшийся шанс, морячок, прихватив недопитую чашку кофе, перебазировался за её столик, не испросив на то позволения. Марина растолковала его поведение двояко: на флоте не занимаются эстетическим воспитанием молодёжи, но не исключала и того, что позорное клеймо, оставленное супружеской изменой,  столь явственно отпечаталось на её челе, что желающие полакомиться могут не стесняться в выражении своих намерений.

                С  развязностью будущего флибустьера, берущего на абордаж беззащитные судёнышки, морячок попытался овладеть пока не ею, а её вниманием. И ему, осознала Марина, наверняка удалось бы и то и другое, окажись менее расторопным владелец «вольво». Ничего не подозревающий морячок, смущенно улыбаясь, выпалил, видимо заранее подготовленную и не однажды использованную фразу:

                – Гляжу и думаю, чей это одинокий парус белеет? А ведь два паруса — флотилия. Поплывём вместе?

                – Куда-а, миленький?

                – Открывать Америку или что-нибудь ещё.

                – Что-нибудь ещё мы действительно могли бы открыть,– рассмеялась она.– Но ты, мальчик, поплывёшь в свою Америку один, потому что свою я уже открыла и называется она остров Невезения.

                – Слыхал о таком в океане, – упорствовал морячок.– И как вам там показалось?

                – Не самое худшее место на земле.

                – И все-таки, чем?

                – Тем, что даёшь, когда просят, и берешь, когда дают.

                – Давать дело нехитрое. А вот брать… Как часто вам это удавалось?

                – Так часто, как мне этого хотелось, – Марина строго поглядела в лицо наглецу.– Например, сегодня.– И, приоткрыв сумочку, наклонила так, чтобы морскому волку удобно было оценить содержимое. Ничуть не преуменьшая опасность такого хвастовства, Марина, тем не менее, не смогла удержаться, дабы  поубавить молодой  спеси. И произвела ожидаемое впечатление.

                Присвистнув от восхищения, морячок отклонился на спинку стула. Заметно было, как сходит  с него волна напускного воодушевления.

                – Выходит, и на суше бывают сильные штормы, иначе, откуда такое щедрое вознаграждение? А, может, за особые услуги? О таких я наслышан, но сам не встречал. Хотя у нас есть механик, так он…

                – Успокойся, мальчик, я не нашла вознаграждение щедрым. Да и услуга пустяковая. Так, лёгкий флирт.

 Борис Иоселевич

НЕОБЫЧАЙНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ БАРОНА МЮНХАУЗЕНА - 3

НЕОБЫЧАЙНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ БАРОНА МЮНХАУЗЕНА – 3,

По пути в Египет,

рассказанные им самим во время

очередной пирушки в отеле «Принц Савойский»

                Не припомню, на чём я остановился в прошлый раз, однако же, продолжу, в надежде что слушатели, искренне заинтересованные в услышанном, простят мне некоторую сумятицу, сообразив, что и моё любопытство ни в чём не уступает ихнем, поскольку, чаще всего, я сам себя слышу впервые.

                Итак,  в один прекрасный день  / какие либо даты и время года в моей исповеди не принципиальны /, я в последний раз поцеловал чернокожую красавицу-служанку Розалинду, привезённую мною два года назад с Виргинских островов, всю ночь, в перерывах между ласками, проплакавшую на моей взволнованной груди. К сожалению, для Розалинды, причина её слёз и моей взволнованности проистекали из разного источника. Она оплакивала свою девственность, отданную мне в обмен на обещание жениться, тогда как моя взволнованность лишь частично была вызвана её близостью, а, главным образом, предстоящими переменами в моей, и без того беспокойной, жизни.

                Уже на следующее утро, провожаемый напутствиями немногочисленной дворни, не столько искренними, сколько льстивыми, я умостился в наёмной карете вместе с необременительным багажом, и, покачиваясь на мягких рессорах, с всёвозрастающей скоростью, не превышающей, однако, моё нетерпение, устремился к цели нынешнего путешествия — Египту, откуда надеялся, в случае удачи, попасть в Индию. А там, думал я, если Бог даст, а дьявол не отымет, доберусь и до других стран, мелькающих в моем разгорячённом тропическими снами воображении. Но пока мой путь лежал в Париж, единственный в мире город, где мечты сбываются, прежде чем ты о них подумаешь, чаще всего во сне. Но я этим ничуть не огорчался, ибо сны для меня самые надежные, если не сказать любимые, попутчики, особенно в долгих отсутствиях.

                После утомительных мытарств и поисков, облагораживаемых приятными знакомствами с парижанками, на чем задерживаться считаю излишним, полностью полагаясь на воображение слушателей, я нашёл искомое: того, кто мог бы помочь в моих намерениях. Это был мужчина средних лет в чалме. Его скрещённые ноги облегали элегантные цветные шаровары, напоминавшие разлившуюся реку с притоками. Пальцы его, унизанные многочисленными перстнями и  кольцами, время от времени обхватывали аккуратно подстриженную бородку, как бы убеждаясь, что она никуда не делась. Его глаза, словно выглядывающие из мышиных норок, изучали меня с привычным любопытством, но без особого интереса. Похоже, ему доводилось встречать не одного такого чудака, как я. И потому он, скорее всего, прикидывал, какую сумму, исходя из моей явной заинтересованности, сможет, при удаче, положить в свой ненасытный карман.

                Выслушав, сообщил о своём согласии помочь, при условии, что я не поскуплюсь, а потому на мою готовность выложить задаток, в глазах его, засветились благожелательные огоньки, а улыбка выразила чувство удовлетворения, которое, люди такого сорта, старательно скрывают от своих клиентов.

                – Что привлекло вас в наших краях? – поинтересовался он, пряча деньги на дно шаровар.  – И, услыхав ответ, удивлённо поднял брови:

                – О, на такое мужчину способно подтолкнуть лишь отчаяние. Как я вас понимаю! И от моего восхищения парижанками не осталось и следа. Чем дольше, тем больше меня разочаровывают. Они без вкуса и цвета. Кокотки, а не кокетки. То ли дело мусульманки! И под паранджой они соблазнительней любой здешней разновидности, пусть даже обнажённой. Тем, кто лишен воображения, не понять моего восторга, но, в таком случае, им незачем искать то, что плохо лежит, там, где их не ждут. Лучше оставаться дома и заняться ремонтом коровника. А потому искренне желаю вам удачи и, будь на то ваша воля, смогу порекомендовать тех, кто надёжно поспособствует в предстоящих исканиях.

                Я не стал оспаривать его несправедливое мнение о парижанках. Во-первых, в моей защите они не нуждаются, к тому же предпочитаю не догадываться, что под паранджой, а воображать в парандже ту, что млеет в моих объятиях. А во-вторых, принципиально избегаю неделовых споров в деловых отношениях, ибо мусульмане, даже дружеское возражение, обыкновенно воспринимают как посягательство на то, что им кажется незыблемым.

                Бриг, на котором мы плыли, а точнее сказать, обыкновенный пакетбот, забытый богом морей Нептуном, на одной из небесных верфей и, по людской неосмотрительности, брошенный в кипящие океанские волны, напоминал столетнего старца, скрипящего всеми своими суставами, и очень похожий, особенно издали, на спичечный коробок. Для полноты впечатления добавлю, что сразу же, после выхода из Марселя, команда, начиная с юнги и кончая капитаном с помощниками, перепилась, что называется вусмерть, так что на капитанском мостике и у руля никого, кроме ветра не оказалось.

                А ведь был октябрь, время опасное даже для туристических прогулок, не говоря уже о дальних переходах. Позже я узнал, что мы оказались не в Красном море, куда направлялись, а в Тихом океане. Не чем иным, как волей божьей, не могу объяснить, что не растерялся в ситуации, когда иные смирились бы с неизбежным. Но смирение добродетель трупов, следовательно, ко мне не имеющее никакого отношения. Подгоняемый воплями отчаявшихся пассажиров, я впервые в жизни взял в руки штурвал, и уже через несколько минут почувствовал себя опытным морским волком.

                Итак, смекалка и сноровка / мои неизменные и не изменяющие спутницы /  вновь пригодились, как в прошлом, так и, надеюсь, в будущем, и, в случае надобности, окажутся под рукой, особенно в обстоятельствах, когда спасение, представляется невозможным. Хотя я и мои спутники не оказались  в Египте, но ведь и не на Том Свете, что вполне могло бы случиться, а на  неизвестном до того времени острове, называемом жителями Островом сокровищ, по-тамошнему Белибердосей.

                Затрудняюсь сказать, какие именно сокровища имелись при этом в виду, разве что самих себя. Но, благодаря случаю и мне, Белибердося нанесён ныне на все географические карты, а моё присутствие на нём отмечено  бюстом перед дворцом правителя, и ватагами ребятишек, в будущем могущих сойти за европейцев в любой стране мира.

                У причальной стенки мы были встречены одобрительными возгласами туземцев,  для которых оказались такой же экзотикой, как и они для нас. В особенности их поразил вынос пьяной команды. Эту обязанность, по моей просьбе, приняли на себя, едва опомнившиеся пассажиры.

                Нас встретил царёк Белибердоси Эмпидокл 128-й, причём, как выяснилось, счёт вёлся не по числу предшествовавших ему престолоблюстителей, а изведённых им жён, по неизвестным причинам умиравшим, не дождавшись окончания медового месяца, хотя иногда и после. Но таких причисляли к счастливицам. Его белибердосское величество и члены правительства, отнеслись к нам со всеми, согласными с местным этикетом, почестями, изюминкой коих был многочасовой обход почётного караула всех родов здешнего войска, как-то лучников, мечников, метальщиков дротиков, пирожников, то есть тех, кто нёс службу на военных лодках, именуемых пирогами. Едва мы отошли от одного, как началось второе действо: торжественный приём в царской хижине, скорее напоминающей обычный шалаш, только больших размеров.

                Народу набилось так густо, что дышать, а уж тем более вести беседу, не представлялось возможным. Оставалось одно, обмениваться взглядами. Единственным утешением в этой толпе были женщины, обнажение коих объяснялось не столько желанием совращать, сколько тамошними правилами приличия, непонятно кем установленные, но охотно ими исполняемые. В отличие от европеек, как подсказал мне опыт, а позже и практика на местности, они способны даже на то, на что мои одноплеменницы пока не решаются по причине отсутствия достойных партнёров.

                Впрочем, я, кажется, увлёкся. Но женщины — это вино, которое хочется пить постоянно. Мне почему-то вспомнились Виргинские острова, где на  базарах можно перекупить даже то, для чего в цивилизованных местах нет надобности прибегать к услугам посредника. Но очевидное неудобство скрадывается незабываемым восточным своеобразием, благодаря которому немалое удорожание представляется всего лишь милой шуткой. Уже упомянутая Розалинда, оказавшаяся самым ярким цветком моего сераля в период между двумя путешествиями,  была приобретена на одном из них. То был базар невольниц. Представьте себе, ряды и ряды. Идёшь вдоль них и глядишь, как если бы всю эту красоту видишь впервые. Оттого, что предлагаемое не прячется за мишурой одежды, аппетиты покупателей, возрастая, приближаются к запросам продавцов. Розалинда, замеченная мною сразу, отвлекла внимание от остальных, хотя, поверьте, одною ею выбор не ограничивался. Мгновенно сообразив, что передо мной алмаз чистой воды, понял, что только в моих руках он подвергнется достойной огранке.

                Меня поразили удивительная правильность черт её лица и, конечно, глаза. Не глаза, а миндаль. Настоящий миндаль. Другого слова подобрать невозможно. Ослепительная чернота их рождала мечтания о той ночи, которую мне подарят. И только сумма, за неё запрашиваемая, всё ещё сдерживала мои порывы.

                – Скажи, красавица, – попытался завязать с нею разговор, одновременно выясняя волнующую меня проблему, – отчего хозяин так дорого ценит тебя?

                Девушка потупилась, но, сообразив мои намерения, произнесла:

                – Наверно, потому, что я девственница.

                – О! – моё изумление было так велико, что смутило даже её. – Ты в этом уверена?

                – Если господин поторопится, то сможет увериться в том сам.

                – Но как могло случиться, что даже хозяин...

                – Таким образом, он набивает мне цену, перед которой многие пасуют. Но если отступитесь и вы, он, в конце концов, воспользуется правом первооткрывателя.

                 Это и решило дело. Но когда дошло до проверки, она воспротивилась под предлогом, столь же далёким от реальности, как я от несбывшегося предвкушения.

                – Честная девушка, – сказала она, – впервые отдаётся только мужу.

                – Прежде всего, ты моя раба!

                – Мой господин, я вовсе этого не отрицаю. Но поверьте, вы получите двойное удовольствие, имея рабой жену.

                В конце концов, сошлись на том, что женюсь на ней при первом удобном случае,  и хотя случаев было много, но удобный так и не представился.

                Однако же,  новые обстоятельства не позволили мне долго предаваться воспоминаниям, тем более, что Розалинда оказалась дальше от меня, чем  в те незабываемые мгновения, когда испытывала моё терпение. А я ближе к тому, чего больше всего должен был опасаться, но, чего именно, предвидеть не мог. И хотя, по крайней мере, на первых порах я и мои спутники были приняты хорошо, но ведь у населения, подобного этому, настроение изменяется столь же часто, как направление ветра.

                После сытного обеда, я изрядно отяжелел и стал клониться ко сну, о чём, улучшив удобный момент, шепнул Эмпидоклу 128-му. Тот рассмеялся, хлопнул в ладоши и велел, словно из подземелья выросшему слуге, как я сумел догадаться, предложить мне нечто такое, что должно было вновь вернуть утраченную бодрость.

                И оказался прав. Слуга появился с вереницей девушек / я насчитал шестерых, но дальше сбился /  до того прекрасных, грациозных, открытых взглядам, мечтам и надеждам, что никакая Розалинда, если бы даже в этот момент о ней думал, не смогла отвлечь от видения, роскошеству коего затруднился найти определение, даже будучи трезвее бутылки из-под молока. А царёк, видя такое моё преображение, ехидно улыбаясь, ещё раз хлопнул в ладоши, и тотчас раздалась музыка, даже отдалённо не напоминавшая то, к чему я привык. Это было бы оскорбительно для слуха, но гурии, начавшие танцевать, мгновенно сняли все возможные возражения. Следить за их движениями и телами, полными грации и страсти, было неизъяснимо прекрасно. Их многочисленные косички, тонкие, как их талии, разлетались в стороны, когда девушки кружились в танце, напоминая собой огромных летучих мышей. Притом, что ногти на руках и ногах были выкрашены хной, а веки густо покрыты чем-то таким, что придавало их глазам неповторимый блеск.

                За танцем последовала пантомима, прелестней и выразительней которой видеть мне не доводилось. Их обнажённые тела, изобразили, будто на них многочисленные одежды, причём с такой естественностью, что зрителям ничего другого не оставалось, как принять мистификацию за действительность. И вдруг танцовщицам показалось, и зрителям тоже,  что к ним под одежду забралась пчела, и они всячески пытаются от неё избавиться. Думаю, не я один позавидовал этой сумасбродной пчёлке.

                Я бросился к исполнительницам... Но всё последующее стало известно мне из рассказов свидетелей. И зрители, да и сами девушки, наперебой уверяли, будто я проявил  чудеса изобретательности и находчивости в здешних краях неведомые. Притом, что спасённые мной дамы с пакетбота, сначала разыгрывавшие из себя благородных девиц в укор местным нравам, дали ясно понять, что в случае, если мои намерения совпадут с их желаниями, охотно пренебрегут собственными понятиями о чести. Даже царёк, отправивший в лучший мир сто двадцать восемь девственниц, не поскупился похвалой, хотя и не сумел скрыть чувства зависти. Хитро прищурившись и положив мне руку на плечо, произнёс: «Да ты, братец, мастак»! Впрочем, если я и допускаю некоторые преувеличения, то очень близко к правде, которой  привержен, как никто другой.

               

                Казалось бы, живи и радуйся, но по мере того, как я осваивался в Белибердосии, мои наблюдения углублялись и, надобно сказать, не настраивали на благодушный лад. Как ни убеждал себя, что с такими красотками можно жить и не тужить, превозмогая неудобства связанные с недостаточностью цивилизованности, но привычки прошлого пересилили надежды настоящего, и они угасали, как фитиль керосиновой лампы, которой приходилось пользоваться в сумерках, по мере того, как в ней убывало топливо.

                Я долго не мог понять, что, собственно, со мной происходит, но когда в очередной раз одна из белибердосских девушек ушла, не скрывая огорчения, ни с чем, сообразил, что отсутствие новых впечатлений лишает меня возможности проявлять свои лучшие мужские качества. Какой толк, сказал я себе, что девушки разные, если они изо дня в день одни и те же?

                А где же найти других? Логика подсказывала: там, где сейчас меня нет. Но наш пакетбот, и без того непригодный, за время путешествия совершенно поистрепался, а рассчитывать на постройку нового не приходилось. Причина тому, в укоренившейся оседлости жителей Белибердосии, довольных своей жизнью до такой степени, что у них не возникало желания даже на короткое время покидать страну. Поэтому зов океана, такой будоражащий и влекущий, не производил на них ровно никакого впечатления. Надо ли удивляться, что услыхав мои сетования и жалобы, Эмпидокл 128-й, принимавший любое отклонение от правил, им установленных, за бунт, изрёк:

                – Произнеси нечто подобное кто-нибудь из моих подданных, я бы избавил его от необходимости думать, поскольку нуждаюсь не в думающих, а в одумавшихся. Твоя голова не в моей юрисдикции, а посему, надеюсь, за меня эту неприятную обязанность исполнят другие.

                На этом мы с ним расстались. Больше он обо мне не вспоминал и, говоря откровенно, каждый вечер, перед уходом в беспокойный сон, я молил Бога, чтобы не лишал меня возможности помолиться в следующий раз.

                Если вас интересует, как мне удалось спастись, отвечу: помог случай. Как-то днём, возле хижины, где я прозябал, опустилась стая перелётных гусей. Я накормил и напоил их, уставших и голодных. Что стало поводом для дружбы между мной и главным гусаком, очень напоминавшим внешней упитанностью и внутренней убеждённостью в своём превосходстве, наших немецких градоначальников.

                Поинтересовавшись перед отлётом, чем сможет меня отблагодарить, и, выслушав мою исповедь, вожак предоставил мне спину для перелёта, посетовав на возможные неудобства с этим связанные. Но выбирать не приходилось. Тем более, что следующим на их пути был Египет.

               

Борис Иоселевич

ПОСЛЕ СВАДЬБЫ

                                                                              ПОСЛЕ  СВАДЬБЫ

                Спустя  несколько месяцев  после  свадьбы,  стараниями  анонимных  благожелателей,  банкир  Колтунов  был  извещён  об  измене  жены. Можно  только догадываться   об  истинном  его  отношении  к  неприятной  новости. Подобно  «вещи  в  себе»,  банкиры не  склонны  к  показным  жестам  и  душевному  стриптизу,  предпочитая  распространять тайну  вклада  на  мысли  и чувства. Мыслей  у   Колтунова  было  не  много,  но  все  насущные.  Главным  образом,  те,  что  одолевают  денежный  мешок  в  дни  сомнений  и  тягостных  раздумий  о судьбах  капитала:  как сохранить  имеющееся,  одновременно  его  приумножая.

                С  чувствами  сложнее.  В них  мы  не  властны,  и  банкиры,  в  этом смысле, не исключение. Материалисты,  вовлеченные  в  пределы  нематериальной  субстанции,  они  теряются,  как  дети  в  толпе,  щедро  тратясь  на  ненужные  покупки, вроде  той,  что  совершил  Колтунов,  женившись на  юной  безделушке,  показавшейся  опьянённому  стариковскому  воображению  драгоценностью.

                Уяснив,  пусть и  с  некоторым  опозданием, возможные  последствия  неожиданно  постигшего  супружества,  Колтунов  предпочёл  действовать  осмотрительно, не  устраивая  жене  бурных  сцен  и  не  уподобляясь  каннибалу,  сладострастно  нанизывающего  любовника  на  шумпур  мести,  дабы,  превратив  в шашлык,  прилюдно  сожрать,  запивая  слезами  неверной. Позволив  однажды  романтическим  завихрениям  возобладать над  здравым  смыслом,  Колтунов  был  с  тех  пор  начеку  и  в  составленном  им  плане  неотложных  действий  по  спасению  недешево  давшегося  брака, первым  пунктом  значился  СПОКОЙНЫЙ РАЗГОВОР  с  изменницей.

                Но откуда  взяться  спокойствию  в  сердце, доверяющем  исключительно  сейфам за  их  практичность, надёжность  и  молчаливость.  Могло  ли  оно противостоять  взбалмошенной  молодости,  уверенной, что всё  лучшее принадлежит  ей  по  праву  победительницы, а  если  этого не  происходит,  значит  мир устроен  неправильно  и  его следует изменить. Как  никогда чётко  осознавая  трагическую  предопределенность  предстоящей  дуэли, Колтунов, тем  не  менее, решил, а сказать  точнее,  решился  вступить в  единоборство  с  судьбой.  

                –  Натали, – объявил он  ближайшим  вечером, наблюдая из-под  одеяла, как юная  красавица,  перед  тем,  как облечься  в пеньюар  от  Кардена, любуется,  глядя  в зеркало,  своим  телом, – нам предстоит  серьёзный  разговор.

                –  Я  вся  внимание, папочка.

                –  Я,  кажется,  просил тебя,  Натали,  не  называть  меня  папочкой.

               

                –  Как  скажешь,  папочка.

                –  До  меня  дошли  слухи…

                – Только  честно-откровенно,  папочка,  как  я  смотрюсь?

                – Хм…  Отлично смотришься. Но  почему  вдруг  тебя  это  заинтересовало?

                –  Собой  я  интересуюсь  всегда.  А  тут подумалось,  не  слишком  ли  у  меня  увядшая  грудь?

                –  Похоже,  ты  намерена  использовать  меня  в  качестве  эксперта?

                –  Ни  в  каком  качестве, папочка,  я  тебя  не  использую,  а  стану,  всё  равно  не  заметишь.  Что  же  касается  женского  тела,  у  стариков  глаз-алмаз.

                Колтунов проглотил,  будто  не заметил,  то  ли  оговорку, то  ли  намеренную  дерзость,  то  ли тонко  рассчитанный  выпад.

                –  Не  нахожу  никаких   изъянов.

                –  Ах  ты, мой  поросёночек!  Он,  видите  ли,  не  находит.  Ты  слеп, как Гомер,  и  без  очков  не  отличишь  доллар  от  евро. 

                –  Но  тебя  разглядел.

                –  Согласна,  со мной  не  промахнулся. Зато  в других  случаях  совершаешь  ляпы,  возможно  неразлучные  с  банкирским  званием,  что, однако,  не  может  быть  принято  в качестве  оправдания.

                –  О  чём  ты, позволь  спросить?

                –  Не  о чём,  а  о  ком.  Я  имею в виду  Федосеева.

                 –  Какого  ещё  Федосеева?  Среди  членов  правления  банка  такой  не  значится.

                –   Об  этом  и  речь,  папочка. Использовать  талантливого  служащего в  качестве  обыкновенного  клерка, это,  папочка, непозволительная  расточительность,  происходящая  от  непроходимой  должностной  глупости.  Диву  даюсь,  как  при  таком  бездарном  подборе  кадров,  ты  ещё  умудряешься  получать  дивиденды?

                –  С дивидендами разберусь  и  без  твоей  помощи.  Меня  интересует  другое.  Откуда  у тебя столь  исчерпывающие  сведения о  талантах  этого…типа?

                –  Федосеева?  Но,  папочка,  этот  человек, как на  ладони.  Достаточно  беглого  взгляда…

                –  Стало  быть, пускай  и  бегло,  но  вы знакомы?

                –  Похоже  на допрос.  Хотя,  в сущности, папочка,  ты  прав, желая  знать  о  своей  девочке подробности, входящие  в  сферу  твоей  компетенции. Объясняю,  мы  познакомились  случайно. Средь  шумного  бала.  Задолго  до  нашего  с  тобой  сговора.

                –  И  его  мечты  о  банковской  карьере нашли  в тебе пылкого  союзника?

                –  Папочка,  ты  несправедлив. Из  скромности  он  не  решился  обратиться  к тебе напрямую,  не  будучи  уверен, что  ты  поддержишь  его  намерение сделаться  начальником  валютного  отдела. К  тому  же намечается вакансия.

                –  Как  для  клерка  он прекрасно  осведомлён.  Завтра  же выгоню  прощелыгу.

                –  Фи, папочка, фи!

                –  Хорошо,  послезавтра.

                –  Давай условимся,  папочка,  никогда и никого  не  выгонять из твоего…нашего  банка  без  моего  согласия. А  теперь, мой  гусёночек, подползи  на  колешках  и  поцелуй… Браво, мой  шустренький  ползунок!  Кое  на  что  ты сгодишься.  А сумеешь  ли  ты,  не сходя  с  колешек, подмахнуть  вот эту бумаженцию?  Сделай  одолжение, не задавай  глупых  вопросов. Моя  торопливость  вовсе  не означает, что  завтра  ты  непременно  умрешь,  но  умри ты  завтра,  и  каждое  просроченное мгновение — на  вес  привилегированной  акции. Пока  ты жив,  она  в цене. Представился — и цена  её такая  же,  как  у ненаписанного  завещания. Для  меня, по  крайней  мере. И не  ищи  очки. Разве  ты  не  обещал  перед  женитьбой  глядеть  на  мир  моими  глазами? А  раз так, сделай  ручкой  здесь. Отлично, Константин Михайлович!  Твоё  благоразумие  избавило  меня  от  необходимости  искать  другой  банк и  другого  папулю.  А сейчас,  мой  очарованный  странник, будем  вместе  добираться  до  постельки,  и  устраиваться  на  правый  бочок,  согласно  рекомендации  врачей.  И пусть  тебе  приснится самый  развратный  сон, на какой  только  ты  способен.  Успокойся,  никуда  я не  денусь.  Тем  более,  на  ночь глядя.  Мне,  что ли, дня  не хватает…

Борис  Иоселевич