НЕНАПИСАННЫЕ РАССКАЗЫ МОПАССАНА

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ  ЗАМЕЧАНИЯ

К НОВОМУ ЦИКЛУ СТИЛИЗАЦИЙ

                Стилизация в литературе — воспроизведение стиля ушедшего времени писателей разных стран и народов, работавших в разных жанрах. Я увлёкся стилизаторством после того, как прочёл, кажется, у Корнея Ивановича Чуковского, что такого рода занятия немало способствуют выработке собственного стиля. Не берусь судить насколько он прав только на основании собственных  попыток, но то, что занятие это захватывающе интересное, гарантирую. Такое ощущение, будто машина времени переносит тебя в прошлое, в котором, в меру своих сил и возможностей, пытаешься освоиться, как в настоящем.

                У меня уже было несколько подобных опытов, как, например, стилизация под барона Мюнхаузена, Козьму Пруткова, повестей Белкина Александра Сергеевича Пушкина. Но осознание, что можно соединить сделанное в цикл, пришло после появления «Ненаписанных рассказов О. Генри». Пришёл черёд и другим писателям, внимательно мною прочитанным и показавшимся, несмотря на весь мой пиетет перед ними, годными для пародирования, ибо стилизация — это своеобразный вид пародии. Но пародия — штука обоюдоострая, так что, взявшись за это дело, обрекаешь себя не только на удачу, но и на профанацию, что недопустимо, а потому надо глядеть в оба. И если судьба пошлёт мне читателей, буду благодарен каждому, кто укажет на ошибки, даже в оскорбительной форме. Я согласен на всё, за возможность извлечь из критики пользу.

                В заключение скажу, что у меня на «крючке» почти с десяток имён, а это означает, что дел невпроворот, и если даже потерплю поражение, то, во всяком случае, получу удовольствие от затраченных усилий. Б.И.

НЕНАПИСАННЫЕ РАССКАЗЫ ГИ де МОПАССАНА

С МОЛЧАЛИВОГО СОГЛАСИЯ

                Под сонное бормотание мужа Жанна выскользнула из-под одеяла, лёгким движением накинула на обнажённое тело халатик, но прежде, чем освободить дверную петлю от крючка, прислушалась. Муж спал, как спят страдающие отдышкой старики, шумно нагнетая ртом воздух и так же шумно выпуская его наружу. Жанна вздохнула, перекрестилась и выскользнула за дверь.

                В коридоре она повернула налево и, натыкаясь в полумраке на выставленную постояльцами пансионата обувь, предназначенную в чистку, миновала несколько номеров, задержавшись у крайнего от чёрного входа и кухни. На робкий её стук кто-то завозился за дверью, прислушиваясь, и Жанна, торопя события, произнесла скороговоркой: «Это я, Франсуа, отвори»! И тотчас, не помня себя от восторга и счастья, оказалась в столь желанных ею объятиях. Сильные, бесцеремонные мужские руки приняли её, ощупывая всю, от шеи до пят, с ловкостью барышника, каких немало перевидала она в небольшом городке на границе с Испанией, где её муж, месье Шанталь, служил главным таможенником, а, выйдя на пенсию, стал содержать пансион, теперь уже не занимаясь ловлей контрабандистов, а сотрудничая с ними. Достоверность сказанного усиливалась запахом котрабандного табака, исходящего от Франсуа, и беспорядка в комнате, какой бывает обыкновенно после обыска.

                – Проверил, всё ли на месте, или чего-то недостаёт? – тихо засмеялась Жанна.

Ответом ей было мычание охваченного похотью самца. Грубо повалив Жанну на пыльный ковёр, потому что его широкой мужской силе были тесны строго отмеренные пределы гостиничного ложа, Франсуа не оставил ей выбора, кроме как покориться неизбежному.

                Он играл ею, словно пробковой куклой, перебрасывая из стороны в сторону, переворачивая, складывая и раскладывая в угоду своей развращённой фантазии, неисчерпаемость которой всё более и более привлекала Жанну. К тому же ощущения, вызванные яростным напором Франсуа, были ей внове ввиду их очевидной необычности. Ничего похожего на педантичные ласки бывшего таможенника. Правда, и старый муж требовал от неё некоторых излишеств, вроде чёрных чулок и белых подвязок, но и такой, возбуждающий старческую плоть, антураж отнюдь не гарантировал ему радости победы, а ей сладости поражения. Совсем, совсем иное — ласки Франсуа. Они казались Жанне чем-то сродни океанской качке, когда вознесённая на гребень волны душа замирает не от ужаса, а от сладострастного ощущения небытия. Не того небытия, которому принадлежим все мы, а того, которое принадлежит каждому из нас...

                Час спустя Жанна возвратилась к мужу, ещё не проснувшемуся, а утром, завтракая за  табльдотом, в каждодневном, а потому привычном круге путешествующих, внешне безучастная, но всё ещё преисполненная впечатлениями ночи, молча наблюдала, как ловко официант Франсуа обслуживает гостей. Каждому приятно улыбаясь, а, при необходимости, с  притворной покорностью, выслушивая адресованные ему претензии.  Непонятно было принимает он их или отвергает, но у недовольных, особенно дам, восторженно пялящихся на красавца официанта, недоставало духа вникать в подробности.

                Зато с Жанной и её мужем, несмотря на своё подчинённое положение, Франсуа  был на совершенно дружеской ноге.

                – Как спалось, мсье Шанталь?

                – Благодарю, Франсуа, отлично. А тебе?

                – Вашими молитвами.

                – Рад слышать.

                – Что прикажите подать на завтрак? Как всегда или предпочтёте выбрать сами?

                – Как всегда, Франсуа.

                Мсье Шанталю нравилось разыгрывать из себя не хозяина пансионата, а гостя, и эту его слабость хитроумный официант использовал в полной мере. Иногда муж и любовник вели более продолжительные беседы, сводящиеся в основном к вину, женщинам, картам. Были  них и другие разговоры, Жанне не интересные, а потому не интересные и нам. Раз в неделю, воспользовавшись свободным вечером Франсуа, они втроем мило проводили время в городском варьете, где мужчины, стараясь перещеголять друг друга, откровенно демонстрировали своё восхищение девицами из кордебалета.

                – Сладенькие, не правда ли? – поддевал официанта бывший таможенник.

                – Будь ваша воля, – в тон ему отвечал Франсуа, – вы бы не пропустили через границу такой очаровательный груз, а оставили  у себя на вечное хранение.

                При этом оба притворялись, будто не замечают неудовольствие спутницы. Но всё улаживалось, когда насладившись фривольным представлением, троица отправлялась в кабачок «На водах», и Франсуа, старательно разыгрывая владельца золотых приисков, щедро оплачивал пристрастие хозяина к кларету. Жанна успела к этому привыкнуть, а когда догадалась, что кларетом дело не ограничивается, не удержалась и, после очередной неудачной попытки мужа разбудить в себе дух Казановы, обратилась, притворяясь невинной, к нему за разъяснениями.

                Самодовольно попыхивая изящной английской пенковой трубкой /кстати, тоже подарком Франсуа/ и смакуя каждое слово, как официант Франсуа смаковал её разгорячённую плоть, мсье Шанталь усмехнулся в подусники, заботливо надеваемые на ночь, и, явно беря реванш за очередное поражение в постели, загадочно произнёс:

                – За удовольствие, милочка, приходится платить даже таким ловкачам, как наш с тобой Франсуа.

ТРЕУГОЛЬНИК

                К утру похолодало и Луиза потянулась за одеялом, сползшим на пол. Рука наткнулась на что-то твёрдое и знакомое — знакомое настолько, что вмиг улетучился сон и, уже бодрствуя, но ещё не разлепив глаза, спросила в радостном предчувствии долгожданного

ответа: «Это ты, Роже»?

                Да, это был Роже, но в каком виде: обнажённый скелетообразный торс, взъерошенные волосы, на которых, как на вилах, были нанизаны стебельки соломы, выпученные красные глазищи, точь в точь фонари над борделем в Монсури, куда, как догадывалась Луиза, Роже так же часто заглядывал, как в рюмку.

                – Пришёл... – Луиза старательно сдерживала предательскую дрожь в голосе. – От твоих шлюшек, видать, не много радости. С Луизой лучше.

                Говоря так, она вовсе не была уверена, что выпущенные ею стрелы достигнут цели. Роже, с его неповоротливыми мозгами, мало походил на объект для иронии. Но Луизе важно было отвести душу, уверив себя, что управляет ею не страсть к этому чурбану, а всё, между ними происходящее, совершается по её женской прихоти, и, значит, забавляется ею не он, а она — им.

                Но Роже были чужды такого рода тонкости. Хитросплетения женской логики, пожелай он в них разобраться, оказались бы ему не под силу. Он и не ставил перед собой подобной задачи. Внезапно появляясь в постели Луизы и столь же внезапно исчезая, он брал её, когда хотел, сколько хотел и как хотел, с беспристрастием автомата, запрограммированного на определённые действия и ни на йоту от них не уклонявшегося.

                А Луиза, если и бунтовала, то мысленно, предпочитая довольствоваться тем немногим, что перепадало на её долю от его скупых милостей. За два года, нелегко давшегося вдовства, Роже сделался для неё светом в окошке, хотя привыкнуть к грубости этого неудавшегося фермера, ловеласа, алкаша и лицемера так и не сумела. А он и не подозревал, что ранит её деликатность.  То немногое, что ему от неё требовалось, бралось им без рассуждения, а непроизвольное возмущение Луизы умерялось сознанием, что наличие в нём доброты и чуткости наверняка пошло бы в ущерб его мужской силе. А именно это ей меньше всего улыбалось. Да и предъявлять Роже какие бы то ни было требования морального свойства не равносильно ли тому, что упрекать лису за недостойное поведение в курятнике.

                Роже был таким, каким был, и в намерение Луизы не входила переделка его на собственный лад. Истосковавшись по мужчине, она вынуждено, но радостно покорялась грубой силе, от мужчины исходившей, незаметно для себя самой переходя от притворного смирения к упоительному неистовству страсти, и, дабы её утихомирить, Роже случалось прибегать к сексуальным приёмам, опробованных на шлюшках в Монсури и казавшимся наивной деревенской вдове экзотикой. Тем самым как бы очерчивался некий заколдованный круг, внутри которого бушевали неподконтрольные здравому смыслу вожделения, внешне никак не проявлявшиеся.

                Финальная часть сего эротического действа завершалась обыкновенно скандальным расставанием. Луиза настаивала на продолжении оргии, тогда как Роже, с тупым безразличием быка-производителя, натягивал на тощие и кривые, как сабля янычара, ноги грязные и узкие панталоны. После чего у Луизы не оставалось сомнений, что ни её просьб, а может и её самой, по крайней мере, в данную минуту, для Роже не существует.

                Что же до нынешней их встречи, судя по завязке, точной копии предыдущих, то закончилась она так же, как и прежние: несговорчивостью Роже, перешедшей в откровенную грубость, и его резким, почти демонстративным, уходом. Плачущая Луиза, беспрестанно вытирая слёзы подолом ночной рубашки, которую так и не удосужилась опустить, медленно, через нехочу, возвращалась к реальности, никаких радостей не сулившей.

                Лениво ополоснув в умывальнике кончик носа и шею, в том месте, где начиналась ложбинка, сбегающая между двумя шаровидными округлостями к животу, Луиза принялась рыться в буфете в поисках съестного, естественного противоядия от разного рода горестей, и кликнула Мюзету, служанку, дебильную восемнадцатилетнюю кобылицу, чтобы в сердцах швырнуть в её тупую физиономию обвинение в нерасторопности, но, не дождавшись отклика, поняла, что эта тварь, по обыкновению, отлынивает от работы.

                И во дворе, куда вышла Луиза, служанка никак не обозначила своего присутствия. Из коровника доносилось мычание голодной скотины. Куры, гуси, индюки, завидя хозяйку, устремились к ней, сердито хлопая крыльями, требуя корма. Но явно выбрали неудачный момент.  Луизе было не до голодной живности. Исчезновение негодницы Мюзеты показалось ей подозрительным. Найти её необходимо было хотя бы для того, чтобы сорвать на служанке исподволь накопившуюся злобу.

                Луиза пересекла двор в направлении сеновала, наступив на ходу на цыплёнка, и пушистый жёлтый комочек, едва пискнув, испустил дух. У сарая Луиза прислушалась и, тихонько приоткрыв дверь, против обыкновения не скрипнувшую, просунула голову в образовавшуюся щель. Тишина, как на поле брани после сражения, не обманула Луизу. Чутьё подсказало ей, что, если постараться, можно найти и живых.

                Так же тихо проскользнув вовнутрь, она помедлила секунду-другую, прислушиваясь, и на цыпочках двинулась в обход огромной копны, занимавшей почти всё пространство сарая. Зрелище, свидетельницей которого она стала, заставило её забыть обо всём на свете, а неукротимая ненависть, клокотавшая в ней, уже не поддавалась контролю разума. Перед ней лежала Мюзета, распахнув ноги, как распахивают ворота перед выгоном скотины на пастбище, а Роже, двигая обнаженным тазом, трудился над нею молча и сосредоточенно. Луизе нетрудно было догадаться о чувствах соперницы по её размазанной в счастливом блаженстве физиономии.

                Неожиданное появление Луизы ошеломило преступников. От страха клитор Мюзеты сжался, как пальцы в кулак, намертво обхватив член Роже, Луизу же, едва до неё дошёл смысл случившегося, потряс приступ безудержного хохота. Не переставая смеяться, она набросилась на беспомощную служанку, нанося ей удары с такой яростью, что в мгновение ока физиономия служанки превратилась в кровавое месиво. Вид текущей крови несколько успокоил Луизу, и она, тяжело дыша, упала на спину рядом с любовниками. Роже по-прежнему не произносил ни слова, сосредоточившись на отчаянных попытках выбраться из предательского чрева, на что Мюзета реагировала ужасным, хоть уши затыкай, воем. И тогда Луиза, поддавшись ей самой непонятному желанию, припала ртом к месту сочленения Роже и Мюзеты, и стала вылизывать его прямо-таки с жадным наслаждением. Все трое потеряли какое бы то ни было представление о реальности, и опомнились только тогда, когда Роже, высвободившись из страшного плена, выполз из сарая, по-бараньи, головой, отворив двери.

                 Ближе к вечеру госпожа и служанка, явно настроенные на мирный лад, вели себя так, как если бы между ними ничего не произошло. Скотина была накормлена и подоена, цыплёнок похоронен, а в доме и во дворе прибрано. Физиономии Мюзеты общими стараниями был придан более-менее благообразный вид. Луиза надела лучшее платье, обыкновенно предназначаемое для воскресной мессы, и, стоя перед зеркалом, размышляла над тем, какие изменения во внешности могли бы обеспечить ей интерес мужчин, раз от разу становящихся всё требовательней. Потом, словно решившись, позвала служанку.

                – Вот что, дорогуша, – сказала она, наблюдая сквозь зеркало за реакцией Мюзеты, в другой раз, когда у тебя появится Роже, дай мне знать непременно. Этого бугая вполне достанет и на двоих...

                Служанка покорно опустила голову.

                Борис  Иоселевич

АНТИЛИРИКА

АНТИЛИРИКА

ДВЕ  ДУШИ

Ничто твоей души не сокрушит…

Иосиф Бродский

Ничто твоей души не сокрушит,

А на мою рассчитывать — нет смысла.

Она подвластна мелочам бесстыдства

И нет костюма, что по ней пошит.

Моя душа предательски скромна,

Кто поманил, тот ею и владеет.

Как девушка, от сладких слов алеет,

Как юноша, от славы без ума.

Ничто твоей души не сокрушит —

Моя, что крепость, перед тем, как сдаться.

Способна за надеждою погнаться,

Как гонится за призраком семит.

Моей, признаться в этом, не с руки —

Твоя, в гордыне, в том не видит смысла.

Случайно повстречаются в пути,

Но как соперники во время…виста.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Их было не много:

Всяких и разных.

Они были дешевы

И безобразны.

Бывали и лучше —

В минуты иные:

Они были... были...

Но вечно хмельные.

Потом их не стало —

Они не из стали...

На тризне попели,

Попили, устали.

Сказали: «Вы спите,

А нам-то пора.

Желаем ни пуха вам,

И ни пера».

Казалось бы, просто:

И мы так смогли бы...

Но в том-то и дело,

Что в общей могиле,

Где тесно от гениев

И всякой швали,

Такие, как эти,

Ещё не лежали.

НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

Согласно тому, что мы знаем,

Сообразно тому, что сумеем,

В противность тому, что желаем,

 Имеем мы то, что имеем.

Хотелось, бесспорно, иного,

Похожего больше на правду.

Хотелось, чтоб не у порога

Кончался обещанный праздник.

Но наши усилия тщетны,

А наши желания тощи.

Стараемся выглядеть честными,

Но честные нынче не в почести.

Мы новой реальности учимся,

Мы новой реальностью мучимся,

Сшибаемся, ошибаемся,

Бессмысленно ошиваемся.

Привычкою к правилам новым

Гордимся, как громкой победой…

Но щёлкают вечные счёты,

Как зубы пред вкусным обедом.

В ТЕМНОТЕ

Забудем всё, что говорили,

Когда в забытьи бормотали

Слова, что тёмно приходили

И смысла тем не создавали.

Когда в объятьях цепенели,

Из лёгких выдыхая влагу,

Мы, как на планере, летели,

Надеждой заменив отвагу.

Потом — прыжок, как с парашютом,

 Потом — бросок, как с автоматом.

А нынче, в полдень, я над супом

Сидел, как склеенный из ваты.

Остались тёмные пробелы

И в памяти, и в сердце тоже,

Как будто сытый парабеллум

Уткнулся в тело своей рожей.

Минуты каплями стекают

По остову спинного мозга,

А заклинанья нависают,

Как, над цыганским сыном, розга.

МЕТАМОРФОЗА

/ из зала суда /

А судьи кто? Кто в студии? Кто в зале,

Где заседания идут, как на вокзале?

Кто произнес неслышимо похабство,

Кто превознёс поддонка за нахальство?

Ответа нет, и звук не отражает

Увядшая, как плесень, тишина.

Здесь, в зале, процветают

Казнокрадство, порука круговая

 И греха расцветшего свиная рожа.

И председатель, выпивши чифир,

Выносит приговор... Метаморфоза

В том состоит, что был он

СПРАВЕДЛИВ.

Борис  Иоселевич

РАССКАЗЫ, НАВЕЯННЫЕ КАРЕЛОМ ЧАПЕКОМ

  РАССКАЗЫ,

навеянные  Карелом  Чапеком

ЖЕНЩИНА  В  ДОМЕ

В  прошлом  году  у моего  знакомого  пана  Гавличека   внезапно  исчезла  жена.

Знакомство  наше  шапочное.  Как  иначе  можно  расценивать  несколько  случайных  встреч  с  супругами  Гавличковыми  на  светских  раутах  у  некоего  Градомысла,  разбогатевшего  на  продаже  воздуха   и  потому  швыряющего  деньги  на  ветер  с  таким  азартом, что  поневоле  возникало  желание  вычислить  места  их  возможного  падения.

К  первому  серьёзному  испытанию  в  качестве   следователя  по  особо  важным  делам  я  отнесся  с  пылом  новобранца,  не  ведающего,  что  творит,  но  уверенного  в  благоприятном  исходе.  Изучив   заявление   потерпевшего   и   сочтя  возможным  начать  расследование  именно  с  него,  я  рисовал  в  воображении  захватывающий   интеллектуальный  поединок  с  человеком,  обреченным  на  моральное  поражение.  Но  вместо  стареющего  ловеласа,  гордящегося  красавицей  женой,  как  тыловой  штафирка  боевым  орденом,  передо  мной  предстал  жалкий,  словно  потерявший  ошейник  пёс,  человечек,  озабоченный к тому же  не  столько  пропажей,  сколько  желанием  очиститься  от  возможных  подозрений  со  стороны  правосудия.

–  Что  же  получается, пан  Гавличек, –  сурово  произнес  я  в  надежде  пробудить   к  добру  и  милосердию   эту  мёртвую  душу, – пропала  женщина,  жена,  мать  ваших  детей…

–  Мы, Хвала Господу, бездетны,– буркнул  он.

–  Что  не  избавляет  вас  от  ответственности  за  её  судьбу.  Пока  вы  хлопочете об алиби,  женщину, возможно, убивают  или, хуже того, насилуют.

–  Её  убьёшь, –   оживился  пан  Гавличек, –  её  изнасилуешь!

–  Что  вы  имеете  в  виду? –  насторожился  я.

–  Ничего, кроме того, что  сказал.

–  Раз  вы  уверены,  что  жене  вашей  не  страшны ни чёрт, ни  дьявол,  стало  быть,  нет  и  причин  для  беспокойства. – Я  демонстративно отложил  заявление,   встал  из-за  стола,  обогнул  по  кривой,  с  тревогой  следившего  за  моими  перемещениями, Гавличека, и  принялся наблюдать в зарешетчатое окно, как распоясавшаяся весна провоцирует женщин  к  неуёмному  обнажению. – Рано  или  поздно  супруга  вернется   в  ваши  объятия  живой, здоровой, ни в  чём  не  виноватой – и,  как  знать,  ещё  более  желанной.  А  похититель,  если  предположить,  что  таковой  не  домыслы  досужего  ума, наверняка, горько  раскаивается  в  содеянном.   Вывод  ясен,  / я  выдержал  многозначительную  паузу, заставив  Гавличека  вспотеть от напряжения /,  благополучие  вашей  семьи  зависит  не  от моих  следственных  действий, а от вашего  терпения.

И тут дар речи обрел потерпевший.

– Видите  ли,  уважаемый  пан  Моравчик…  Прошу  прощения,  пан  следователь…   Я  обратился  именно  к  вам,  а  не  к  другому,  в  надежде  на  сочувствие  и  понимание.  Интересующая  нас обоих  проблема  не  представляется  мне  столь  однозначной.  Хотя  в  молодости  многое  видится  в  розовом  свете,  хочется  верить,  что вы  сумеете  возвыситься  над  некоторыми,  бесспорно  справедливыми,  постулатами  вашей  профессии  ради  столь  редкой  нынче  мужской  солидарности.

–  Нельзя  ли  поконкретней?

  –  Холостяку,  мечтающему  о  семейном  очаге,  нелегко  даётся  понимание,  что  женщина  в  доме,  пускай  и  ангел,  непосильная  нагрузка  на  мужскую  психику.  Впрочем,  вы  человек  умный,  другим  не  доверяют  столь  высокие  должности,  и  сами  сумеете  разобраться, что  к  чему.

–  Немедленно  прекратите,  пан  Гавличек! –  потребовал  я. –  Лесть  представителю  власти  при  исполнении  им   служебных  обязанностей,  равносильна  подкупу  и  чревата  для  вас  непредсказуемыми  последствиями.

Гавличек  забеспокоился,  заторопился.  Едва  за  ним  закрылась  дверь,  я  помчался  домой  и  объявил  пани  Гавличковой, успевшей  распаковать  свои вещи и придать  берлоге  холостяка  вид  комнаты  в  семейном  общежитии,  что  ей  придется  вернуться  к  мужу.

–   И  как  отреагировала  она? –  полюбопытствовал  я.

–  Слезами  и  угрозами.  Угрозами  и  слезами.

–  Но  вы  им  не  поддались…  Угадал?

–  Припомнив,  какие  надежды  связывал  потерпевший  с  исчезновением  супруги,  я  подавил  в  себе  всякую  сентиментальность,  к  которой,  по  правде  говоря,  считаю  себя  склонным.  Надо  ли,  думалось  мне,  умножать  число  несчастных  мужей,  и  без  того  составляющих  большую  часть  населения  земли? 

–  А  что  супруги  Гавличковы?

–  Смирились,  полагаю,  с  неизбежным.  Утверждаю  сие  предположительно,  поскольку  с  той  поры  мы  не  видались.  Богач  Градомысл  оказался  во  всех  отношениях  подозрительной  личностью,  а  посему  я  избегаю  общения  с  ним.  В  моем  положении  неразборчивость  в  знакомствах  ничего,  кроме  ущерба  деловой  репутации  принести  не  может.

        ПОТОП

Франтишек   Грендл,  в  отличие  от  своего  однофамильца  Иеронима   Грендла,  скончавшегося в  прошлом  году  от  передозировки  спиртного  и,  по  слухам,  удостоенного  высшей  благодати,  неплохо  чувствует  себя  на  этом  свете,  судя  по  тому,  что  обитаясь  как  раз  над  моим  жилищем,  заливает  меня  всякий  раз,  когда  принимает  ванну  в  компании с очередной  потаскушкой

Не  подумайте,  будто  Грендл  –  молодец   с  горящими  цыганскими  глазами,  бровями  вразлёт, стальной,  будто  банковский  сейф,  грудью  и  прочими  неизбежными  атрибутами  совращения. В  действительности  столь  тусклую,  невзрачную  личность  не  разглядеть  в  толпе  даже  в  солнечный  день,  но  женщины  по  нему  сохнут,  и  я  готов  засвидетельствовать  под  присягой,  что  на  пятый  этаж  без  лифта  взбиралась  сама  Милена  Рострова,  та  самая  Миленка,  чьи  откровенные  изображения   на  глянцевых  обложках  известных  журналов,  коими  забиты  полки  газетных  киосков,  воспроизводятся  с  единственной  целью,  ублажить  ненасытную  мужскую  похоть.   Можно  только  догадываться,  что  творилось  в  тот  вечер  в  ванной  комнате пана  Грендла,  коль  скоро  я  вынужден  был   до  самого  утра  откачивать  воду  пожарным  насосом.

Откровенно  говоря,  женщины  выше  моего  понимания.  Я  дважды  пытался  жениться,  и  оба  раза  был  осмеян,  как  если  бы  намеревался  совершить  нечто  предосудительное, тогда  как  к  услугам  моего  мучителя  –  любая  и  каждая.  Только  и  жди,  когда  на  голову  обрушится   смытый  водным  напором  потолок  вместе  с  любвеобильным  соседом  и  его  плакатными  красотками.

Трудно  объяснить,  что  заставило  меня  вступить  с  этим  типом  в  переговоры.  Было  бы  проще  вызвать  его  на  дуэль,  но  я  решил  дать  ему  шанс,  помня,  что  путём  полюбовных  сделок  и  компромиссов  решаются  вопросы  войны  и  мира  даже  между  государствами, а уж  нам,  малым  сим, как  говорится,  велит  здравый  смысл.  Посему,  попридержав  накопившееся раздражение  до  худших   времен,  я  обрядился  во  фрачную  пару,  нацепил  галстук-бабочку и, прихватив  шампанское,  отправился  в   лежбище  доМжуана  на  переговоры.

Неохотно,  со  скрипом,  дверь   приотворилась   и  предо  мною  предстал  пан  Грендл  в  костюме…  Адама.  Из-за  его  плеча,  светясь любопытством,  выглянула  проказливая  мордашка  юной  особы,  как  вы, наверное,  догадались,  в  костюме…Евы.  Как  прикажите  поступить  в  такой  ситуации  человеку  моего  положения,  возраста  и  принципов?  Уйти,  не  объяснившись?  Притвориться,  что  ошибся  дверью?  Настучать  в  полицию  нравов?  По  счастью,  хозяин  избавил  меня  от  необходимости  трудного  выбора.  Разглядев  шампанское,  он  просиял,  как  внезапно  вспыхнувший  уличный  фонарь,  и  с  возгласом: «Добро  пожаловать  к  нашему  шалашу!»,  бесцеремонно  втащил  меня  в  прихожую  и  захлопнул  за  мной  дверь.

Оставалось подчиниться  насилию  приличий  и  обстоятельств.  Последовало   взаимное  представление: «Габриэлла,  познакомься,  пан  Вейцик,  сосед».  –  «Пан  Вейцик,  позвольте  представить  Габриэллу,  спутницу  моей  беспутной  –  ха-ха-ха!  –  репутации.  Пришлось  поцеловать   «даме»  ручку.  В  ответ она  присела  в  книксене,  совершенно  как  застенчивая  гимназистка,  что  навело  меня  на  мысль  о  скромности,  могущей  послужить  женщине  заменой  самых  изысканных  нарядов. 

Путаясь  в  словах,  как  в  чужой  одежде,  я  рассыпался  в  извинениях,  оправдываясь  тем,  что  визит  мой  случаен, вызван  чисто  техническими  причинами  и,  по  возможности,  будет  сведен  к  минимуму.  Смысл  сказанного  вряд  ли  дошел  до  Грендла  и  его  легкомысленной  подружки,  разглядывающих  меня  так,  как  если  бы  я  был  диковинной  птахой,  залетевшей  по  недоразумению  в  воробьиное  гнездо.  Уж  очень  необычным  показалось  им  моё  оперение.  Грендл  счёл  нужным  поспешить мне  на  выручку,  изобразив  дело  так,  будто  в  его  доме равноправие  между  одетыми  и  обнаженными  гарантируется  законами  гостеприимства.

–  Будем  выше  предрассудков,  любезный  сосед, –  кротко  сказал  он.  –  Наличие  или  отсутствие  одежд  целиком  зависит  от  убеждений  индивидуума,  навязывать  которые  ему  не  вправе  никто.  Но  и  вы  не  можете  отрицать, что  явились  на  этот  свет  не  во  фраке,  потому  что  не сыщется такой  наивный,  который  бы  в  это  поверил.

 Убедить  меня  в  чём  угодно  не  представляет  труда.  Я  и  на  выборах  голосую  за  самых  сомнительных  кандидатов,  не  в  силах  противиться  их  красноречию.  А  потому  не  рискнул  полемизировать  с  очевидным  фактом,  что  родился  нагим,  как  яйцо,  а фрачную  пару  приобрёл  сравнительно  недавно  по  случаю  юбилея  пана  директора  Стробула,  впервые  за  годы  беспорочной  службы  удостоившего  меня  приглашением  на  святое  для  каждого  муниципального  служащего  торжество.  С  тех  пор,  пояснил  я,  фрак  для  меня  вроде  талисмана,  любая  попытка  посягнуть  на  который  будет  воспринята  мною  как  личное  оскорбление.

Судорога  смеха,  непонятно  чем  вызванного,  сковала  тощие  чресла  пана  Грендла,  а  Габриэлла,  визжа  от  восторга, повисла  на  мне,  как  обезьяна  на  лиане,  нашёптывая  признания,  никогда  прежде  мною  не  слышанные.   Впервые  на  моей  памяти  молодая  красивая  женщина  общалась  со  мной  без  видимых  признаков  отвращения  и  даже,  как  мне  показалось,  испытывая  известное  удовольствие.  Не  привыкший  к  столь  бурному  проявлению  чувств,  я  окончательно  утратил  волю  к  сопротивлению,  позволив  вовлечь  себя в  самый  пошлый, какой  только  можно  вообразить,  фарс.

         Это  означало,  что  мы  втроем  / Грендл,  Габриэлла  и  я /  оказались  в  ванной  при  очевидной  двусмысленности  происходящего.  Вопреки  лелеемым  мною  принципам,  я  вынужден  был  расстаться  с  одеждой,  кроме,  разумеется,  фрака,  увы,  не  столь  безукоризненного,  как  на  юбилее  пана  директора.  Одна  рука  по  инерции  сжимала  горлышко   опорожненной  бутылки  из-под  шампанского,  другая — божественную  грудь  Габриэллы,  Габи,  как  она  позволила  себя  называть,  несмотря  на  бурные  протесты  пана  Грендла. 

Мы  весело  плещемся,  вода  перетекает  через  края  ванны,  и я,  преисполненный  самодовольства,  представляю, как  там,  внизу,  она  хлещет  сквозь   потолочные  перекрытия  к  вящему  ужасу  некоего  типа  с  ржавой  бородкой и  косящими  глазками.  При  этом  его  бессилие  столь  очевидно,  что,  не  умея  сдержать  злорадства,  яростно  шепчу: «Так  тебе,  дураку,  и  следует»!

       Борис  Иоселевич

СТИХИ С СЕКСУАЛЬНЫМИ ОТКЛОНЕНИЯМИ

СТИХИ

с сексуальными отклонениями

МИНОГамия

Какие ноги у миноги!

Какие груди — шик и блеск!

Я замечал, притом у многих,

Живой к миногам интерес.

Он проявлялся непрестанно

И с отровенностью такой,

Что беспокоился недаром

За аморальный образ свой.

Дурной пример — плохой советчик,

Но жизнь не пропись, не закон…

Я, за миногу, не ответчик,

Но за неё на всё готов.

Многоуважаемая минога,

У тебя поклонников много.

Среди них я, увы, не самый…

Но будь снисходительной самкой.

СТРОПТИВАЯ

Не строптива — ну ничуть,

А напротив даже.

Много у неё причуд,

Когда дева в раже.

С завихреньями её

Жить в согласьи можно.

А о том, что «никогда»! —

Утвержденье ложно.

Сам проверил, потому

Утвердился в принципе:

Не по вкусу ей лишь те,

Кто мылится в принцы.

Ей не титул подавай,

Не наряд изысканный.

Для неё важнее дар,

Что в усердьи выкажут.

Удовольствие подчас

Доставляем тем мы,

С кем бездумными скользим

По паркету темы.

СКОЛЬЗКОЕ СЧАСТЬЕ

Удержу в горсти я счастье

На один лишь миг.

Ты уходишь — и ненастье

Свой открыло лик.

Лишь для этого мгновенья

Жил я и дышал.

Для меня ты — вдохновенье,

А для мужа — шквал.

Ты изменишь нам обоим —

Недалёк тот срок.

Ты, как облако прибоя,

У счастливых ног.

НЕ ИСКУШАЙ

Не искушай себя без нужды:

Даёт — возьми, не даст — уймись.

Ведь не всегда с тобою дружат

Весной наполненные дни.

Похуже осени бывают —

И в маскарад страстей и благ,

Порой неслышно проникает

Нежнейших грёз страшнейший враг.

Он ненавистен. Жаждет власти.

Крамолой почитает сон.

И карты, некозырной масти,

Тебе подбрасывает он.

Не торопись. Остынь. Дай время

Благому случаю созреть.

Коль не успел ногою в стремя —

Ты в шлёпанце её согрей.

Есть много способов в утехах,

Забыть про гордость напоказ.

Спасают в жизни не доспехи,

А вовремя прорытый лаз.

СТИХИ

с сексуальными отклонениями-2

БЕЗУСЛОВНЫЙ ГАРРИ

1.

Гарри обнял стан девичий

И, приличий избежав,

Был застигнутым с поличным,

Как, с телком во рту, удав.

Гарри дерзок. Гарри мерзок.

 И, в отличье от меня,

Соблюдение приличий

Не считает темой дня.

И когда пугают Гарри

Наказаньем божьим,

На угрозы отвечает

Словоблудьем сложным.

2.

Был Гарри в угаре —

Такое случалось.

Случалось, у Гарри

Не всё получалось.

Но Гарри шёл к цели,

Не зная сомнений:

На этот счёт не было

Даже двух мнений.

Был Гарри привычен

К отказу и гневу.

Был Гарри первичен

И дик по манерам.

Он брал, поучая,

И — после отдачи —

Ещё — от проученной —

Требовал сдачи.

«С ним,– дамы кричали,–

Мы каши не сварим»!

«Вы лучше б молчали»,–

Ответствовал Гарри.

Когда б захотел

Ограничиться кашей,

Уверен, питался бы

Кашей не вашей.

И так я — весь в поиске,

Будто Папанин,

И к проискам некой

Озлобленной пани

Всегда отношусь

С пониманием полным…

Я — Гарри в угаре,

Притом в безусловном».

ЦЫГАНЕРИЯ

1.

Подошла ко мне весёлая цыганка…

Что за грация! Венера! Итальянка!

Что за чудная улыбка из-под чёлки!

Как весёлые иголки из-под ёлки!

Подошла, вихляя бёдрами зазывно:

«Нагадаю, парень, сладкие позывы.

Денег тьму — раздашь  и не убудет,

Только жизнь сожжёшь в гульбе и блуде».

«Погадаю… Нагадаю… Подгадаю».

Я себе её нагую представляю.

«Не жалей, голубчик, серебра»…

Неужели эта из ребра?

2.

Назови меня цыганкой,

 Укроти меня цигейкой,

Хочешь, лягу на циновку,

Чтобы соблюсти центровку?

Не ворчи, не издевайся,

Избегай пустых попрёков…

Совратил — и отправляйся,

Коли не сыскал в том проку.

И хоть мне — всё может статься —

Лучше, чем с тобой не будет,

Не прикрою гордо ставни,

Кто захочет, тот разбудит.

И приму того, другого,

Если Бог пошлёт ущербным.

Я пойду за ним, за сонным,

Даже в тёмную пещеру.

А уж там путеводитель

Не понадобиться сердцу.

Выбор в тёмную — на выбор,

Чтоб сподручнее умельцу.

И в различьи очевидном

Между сбывшимся и прошлым,

Не сочти себе обидой,

Что застал за делом пошлым.

Не приму упрёк в измене,

Чем тебя весьма потешу…

И не называй цыганкой,

У меня есть имя — Стеша.

Борис  Иоселевич

ПАЛАЧЕСКИЕ СТАНСЫ

АНТИЛИРИКА

ПАЛАЧЕСКИЕ  СТАНСЫ

…

Я  купил  себе  калач,

Увидал  калач  палач:

«Отдавай, –  сказал калач, –

Ты  ведь  честный –  не палач.

Не  мешайте калачам

Быть  по вкусу  палачам.

…

Исключительно  гуманны

Палачи  любой страны.

Обещанья  их  туманны,

Увещания  строги.

Всё,  что  им  для  счастья 

Нужно:  голова  и  плахи  стол,

Зрителей  немноголюдство

И  душевный  разговор.

…

Уплати  по счёту  и  не  плач,

Чувства  упакуй  свои  и  жди.

Погляди,  уже  пришёл  палач,

Видишь,  дядя  нюхает  цветы.

У  него  цветочков  полный  сад,

Сам  взрастил  и  отдыхает  в  нём,

Тяжело  работает  палач:

Утром,  ночью,  вечером  и  днём.

Иногда,  случается,  снесёт

Голову  тому,  кто  не  при чём,

Ведь палач, как каждый человек,

Ошибаться может кое в чём.


***


Голове на плахе плохо.

Неудобно. Ломит шею.

Голове на плахе ох как,

Может отменить затею?


Но коль скоро безголовье

Не в доход - в убыток,

Наберём мы поголовье

После ночи пыток. 

ДЖОН – ЛОВКАЧ

И  я  не  верил до тех пор,

Пока не убедился,

Как догонял безногий  Джон

На  улице  девицу.

По слухам он всегда таков:

Без рук, а обнимает…

И Бог на что уж моралист,

А Джона понимает. 

ВЕЛИКОЛЕПНАЯ ЧЕТВЁРКА

Малютка Джим возник, как джин,

В коробке из–под ваксы.

Малютка Джек богат, как грех,

Купил жене подвязки.

Малютка Джон гол, как сокол,

Похожий на баклана.

Женился Джон. Жену взял он

Из  княжеского клана.

И, наконец, малютка Джоз,

Скупой, как барский ключник,

Подарок преподнёс  себе:

От сейфа хитрый ключик.

РИО–РИТА

Живёт в городе Рио

Девушка по имени Рита.

Мальчишки сходят по ней с ума,

Мужчины  из–за неё вешаются,

А старики, глядя на своих жен,

Удивляются, что они не похожи

На Риту.

А Рита верна своему

Педро–корсару,

Уплывшему  за  океан

На грозном паруснике,

И пять лет, протекшие  с тех пор,

Её ничему не научили.

МУЧЕНИЯ  ЛЬСТИВОЙ  СОВЕСТИ

Нет ничего позорней, ваша честь,

Чем расточать бессмысленную лесть.

Согласен, грех окупится сполна,

Но сколько выпить надобно вина,

Дабы избыть  позорность сделки той,

Предчувствуя час истины святой.

К  ПОРТРЕТУ  МАЛЬВИНЫ

Малютка  Мальвина

Сладка, как малина.

И гордость павлинья

При ней.

Вот если б Мальвина

Поменьше блудила,

Я мог бы жениться

На ней.

ЭПИТАФИЯ  ДЕВСТВЕННИЦЕ

Здесь лежит Мануэлла,

Пятнадцати лет отроду.

Манило мужчин к её телу,

Как самоубийц в воду.

Но видно самцов лукавых

Страх  перед вечностью точит,

Ибо никто с Мануэллой

Рядом ложиться не хочет.

ВОСПОМИНАНИЕ О НЭНСИ

Не говорите мне о Нэнси,

Она была бы с нами если б,

Её однажды не спугнула

Большая белая акула.

ИСКУССТВО  И  ЖИЗНЬ.

Повёл Пьеро Пьеретту

В оперетту,

И углядел на сцене

Коломбину.

Не часто попадаются

Сюжеты,

Когда искусство с  жизнию

Едины.

ИСПАНСКАЯ  БАЛЛАДА

На торжище карнавальном

Кто–то шпагу обнажил,

Чем вселил в меня отвагу,

Ибо с детства трусом был.

Но глаза у донны Анны

Были столь проникновенны,

Что бежали без оглядки

Трусость, лень и чувство меры.

Подставляя грудь под шпагу,

Я не отступил ни шагу,

Но зато увидел слёзы

В глазах той, что всех дороже.

МИМО

Оттолкнул  я  недотрогу:

«Уступи, –  сказал, – дорогу!»

А она бескорыстней, чем плакат

Антиспида

Пожелала мне шлюху

Как лекарство от СПИДа.

Борис  Иоселевич

,

 

 

ИЛИРИКА

ПАЛАЧЕСКИЕ  СТАНСЫ

…

Я  купил  себе  калач,

Увидал  калач  палач:

«Отдавай, –  сказал калач, –

Ты  ведь  честный –  не палач.

Не  мешайте калачам

Быть  по вкусу  палачам.

…

Исключительно  гуманны

Палачи  любой страны.

Обещанья  их  туманны,

Увещания  строги.

Всё,  что  им  для  счастья 

Нужно:  голова  и  плахи  стол,

Зрителей  немноголюдство

И  душевный  разговор.

…

Уплати  по счёту  и  не  плач,

Чувства  упакуй  свои  и  жди.

Погляди,  уже  пришёл  палач,

Видишь,  дядя  нюхает  цветы.

У  него  цветочков  полный  сад,

Сам  взрастил  и  отдыхает  в  нём,

Тяжело  работает  палач:

Утром,  ночью,  вечером  и  днём.

Иногда,  случается,  снесёт

Голову  тому,  кто  не  причём.

Да,  палач,  как  всякий  человек,

Ошибаться  может  кое  в  чём.

Указанье  выйдет  палачу  —

Наказанье  тоже…  иногда,

Чтобы  обезглавленные  им,

В  справедливость  верили  всегда.

ПОДРАЖАНИЯ

ДЖОН – ЛОВКАЧ

И  я  не  верил до тех пор,

Пока не убедился,

Как догонял безногий  Джон

На  улице  девицу.

По слухам он всегда таков:

Без рук, а обнимает…

И Бог на что уж моралист,

А Джона понимает. 

ВЕЛИКОЛЕПНАЯ ЧЕТВЁРКА

Малютка Джим возник, как джин,

В коробке из–под ваксы.

Малютка Джек богат, как грех,

Купил жене подвязки.

Малютка Джон гол, как сокол,

Похожий на баклана.

Женился Джон. Жену взял он

Из  княжеского клана.

И, наконец, малютка Джоз,

Скупой, как барский ключник,

Подарок преподнёс  себе:

От сейфа хитрый ключик.

РИО–РИТА

Живёт в городе Рио

Девушка по имени Рита.

Мальчишки сходят по ней с ума,

Мужчины  из–за неё вешаются,

А старики, глядя на своих жен,

Удивляются, что они не похожи

На Риту.

А Рита верна своему

Педро–корсару,

Уплывшему  за  океан

На грозном паруснике,

И пять лет, протекшие  с тех пор,

Её ничему не научили.

МУЧЕНИЯ  ЛЬСТИВОЙ  СОВЕСТИ

Нет ничего позорней, ваша честь,

Чем расточать бессмысленную лесть.

Согласен, грех окупится сполна,

Но сколько выпить надобно вина,

Дабы избыть  позорность сделки той,

Предчувствуя час истины святой.

К  ПОРТРЕТУ  МАЛЬВИНЫ

Малютка  Мальвина

Сладка, как малина.

И гордость павлинья

При ней.

Вот если б Мальвина

Поменьше блудила,

Я мог бы жениться

На ней.

ЭПИТАФИЯ  ДЕВСТВЕННИЦЕ

Здесь лежит Мануэлла,

Пятнадцати лет отроду.

Манило мужчин к её телу,

Как самоубийц в воду.

Но видно самцов лукавых

Страх  перед вечностью точит,

Ибо никто с Мануэллой

Рядом ложиться не хочет.

ВОСПОМИНАНИЕ О НЭНСИ

Не говорите мне о Нэнси,

Она была бы с нами если б,

Её однажды не спугнула

Большая белая акула.

ИСКУССТВО  И  ЖИЗНЬ.

Повёл Пьеро Пьеретту

В оперетту,

И углядел на сцене

Коломбину.

Не часто попадаются

Сюжеты,

Когда искусство с  жизнию

Едины.

ИСПАНСКАЯ  БАЛЛАДА

На торжище карнавальном

Кто–то шпагу обнажил,

Чем вселил в меня отвагу,

Ибо с детства трусом был.

Но глаза у донны Анны

Были столь проникновенны,

Что бежали без оглядки

Трусость, лень и чувство меры.

Подставляя грудь под шпагу,

Я не отступил ни шагу,

Но зато увидел слёзы

В глазах той, что всех дороже.

МИМО

Оттолкнул  я  недотрогу:

«Уступи, –  сказал, – дорогу!»

А она бескорыстней, чем плакат

Антиспида

Пожелала мне шлюху

Как лекарство от СПИДа.

Борис  Иоселевич

,