ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА - 20

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА – 20

или НОВЫЙ ДЕКАМЕРОН

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ДОЗВОЛЕННОЕ НЕ ПРИВЛЕКАЕТ,

НЕДОЗВОЛЕННОЕ РАСПАЛЯЕТ СИЛЬНЕЕ

Как ни хорохорился синьор Бульони, к каким бы изыскам ни прибегал, активно демонстрируя свою уверенность, будто неприятности, следующие одна за другой, находятся под его полным контролем, и временами искренне веривший в возможное, как в сбывшееся, но, тем не менее, никакой успокоительной пилюли в запасе у него не обнаруживалось.  Да и была ли в том надобность? Тем более, что печаль Агнесс, выглядела не столь мрачной, если следовать логике происходящего, разве что принимать за таковую, лёгкую обеспокоенность. Да и её несомненный интерес к надвигающимся событиям никуда не делся.

Это был не испуг, а оторопь перед неожиданно возникшей ситуацией, несущей в себе зачатки чего-то такого, чего прежде с ней не происходило. И не удивительно, что любопытство заменило ей все другие интересы, не столь, правда, значительные, чтобы о них сожалеть. Как и все девушки её возраста, физически ставшие женщинами, с преимущественно половым опытом в ущерб жизненному, лишь досадливо, но недолго, морщилась при очевидном несовпадении желаемого с действительным. Всё необходимое было у неё под рукой, а откуда бралось, о том не задумывалась. Отсюда смещение понятий и искренняя наглость в их отстаивании. Напоминание о женской стыдливости, вызвало бы смех, мысленно сопровождаемый похабным анекдотом, если не площадным ругательством. Тонкое замечание Монтеня, что женщина, вместе с платьем, должна сбрасывать с себя и  стыд, возвращение которого обязано совпасть по времени с возвращением в исходное положение платья, наверняка, было бы принято  только в первой его части.

Главную опасность Агнесс усматривала в возможных помехах по части разгула. Другого выхода, как положиться на сообразительность синьора Бульони, у неё не было. Но окончательно не отбрасывала необходимость собственных усилий. Она страдала. Как ни нелепо звучит это слово, применительно к Агнесс. Ей не хватало мужчины. Не какого-то конкретно, а вообще мужчины. Предпочтениями она займётся, когда такая возможность представится. Но сейчас её интересовал только пол. Им мог быть кто угодно, даже синьор Бульони, которого уже не считала отцом, легко смирившись с  неизбежным. И, надо признаться, радовалась этому обстоятельству. Столь неожиданно рухнувшая его отцовская власть над нею, просто обязана была смениться её, женской властью, над ним. Так, с его подачи, но без его ведома, произошла смена караула. То, что бывший отец таил про себя, бывшая дочь приняла как руководство к действию.

А пока бывший отец готовился к совсем другому бою, прозревая, как трудно, даже опытнейшему адвокату, защищать самого себя. Когда на звонок неизвестного шантажиста, синьор Бульони потребовал свидания, в полной уверенности, что тот постарается его избежать, был просто ошеломлён не только немедленным согласием, но и местом, предложенным  для встречи. Это был его любимый ресторан, в котором, в качестве завсегдатая, пользовался, тешившим его тщеславие, почётом и уважением. И не надо быть особо догадливым, чтобы понять, те, кто ему противостоит, учитывали и такое обстоятельство, следовательно, знали о нём, если не всё, то многое. Сбитый с толку очевидным проколом, синьор Бульони пошёл, как на привязи, по пути, не им проложенному.

К нему тотчас подошел метрдотель и, радостно улыбаясь, сообщил:

– Вас ждут, синьор Бульони, и, кажется, с нетерпением. Какие будут указания?

– Ах, дорогой мой, – синьор Бульони похлопал по плечу, усердствующего служаку, – сегодня командует парадом другой, так что освобождаю вас от забот о моей скромной персоне.

– Принято, дорогой синьор, к сведению.

И с поклоном растворил дверь отдельного кабинета. Войдя, услышал или ему показалось, за собой щелчок, захлопнувшегося замка. Но, промелькнувшая было мысль, тотчас же забылась, и всё внимание сосредоточилось на молодом человеке, достаточно красивом, чтобы нравиться женщинам и производить благоприятное впечатление на партнёров, соединённых с ним общностью деловых интересов.

– Рональдо, – представился молодой человек, идя ему на встречу с протянутой рукой.

– По всему, мне представляться не надо, – сказал синьор Бульони, игнорируя приветственный  жест, и усаживаясь за стол, сервированный со знакомой ему ресторанной тщательностью. – Вам, наверняка, известно не только мое имя, но и вкусы. Ничем иным не могу объяснить предложенное для беседы меню.

– В серьёзном деле, предусмотрительность одно из главных условий. А наше, как вы сами понимаете, сверхсерьёзно. Угощайтесь. Всё, что вы видите на столе, должно расположить обе договаривающиеся стороны к пониманию.

– Может быть, я чего-то не понимаю, но равноправие при шантаже повесткой дня, вроде бы, не предусматривается.  

– Но это зависит от того, кто шантажист, и кого шантажируют.

– Вы полагаете, услышанное должно мне льстить?

– Ничуть ни бывало. Но форма должна определять содержание.

– И содержимое?

– Угадали. Но уж так устроена наша жизнь, если кто-то теряет, кто-то непременно должен найти не им потерянное.

– И как много, по вашим расчётам, я должен потерять?

– Это зависит от вашей сговорчивости, тогда как упрямство лишь приведёт к повышению ставок.

– В моей практике, и, думаю, не только в моей, такой вид шантажа встречается не часто, если встречается вообще, – ответил на угрозу адвокат, вытирая салфеткой губы и отстраняя попытку в очередной раз наполнить ему рюмку.

– Значит, в чём-то наша встреча будет вам полезна.

– Итак, как далеко распространяется ваша фантазия?

–  Не дальше ваших возможностей. Всё учтено, а если что-то и преувеличено, то самую малость.

– Ближе к телу.

– Полмиллиона.

– Чего? – автоматически поинтересовался синьор Бульони, а когда сообразил, ухмыльнулся.

– Видите, вас  рассмешил собственный вопрос.

– А что взамен?

– Возвращаю вам дочь. Хотелось бы сказать, целой и невредимой, но это было бы насмешкой над здравым смыслом. Дело в том, что поле было пропахано до нас, а мы только шли по проложенной борозде.

– Мы?

– Такое не совершается в одиночку.

– А то, что выложили в интернете…

– Это только цветочки. Если мы продолжим наши публикации, то за состояние вашего здоровья не дал бы и сольди.

– У вас доказательства с собой?

– Без них не ходят на деловые свидания.

И, потянувшись, к лежащему за спиной портфелю, положил перед собеседником пачку фотоснимков.

Синьор Бульони ожидал всего, что угодно, только не того, что увидел. Отнюдь не новичка в оргиях, поразила сексуальная изобретательность Агнесс, хотя после слайдов, представленных ему директрисой колледжа, казалось бы, удивляться нечему. Но это только казалось, ибо похоть её не ведала удержу. Вторая девушка старалась не отставать, но на фоне Агнесс, сравнительная её неумелость, создавала тот, приятный для развратников, контраст, что продлевает, явно исчерпавшие себя силы и возможности. Это был угар, в котором меркнет разум, отданный на откуп эмоциям.

Рональдо внимательно следил за выражением лица адвоката, но прочитать на нём сумел не более того, о чём можно было догадаться и без проникновения в мимику. Его восхитило умение держать удар, даже нанесённый в солнечное сплетение. Какая выдержка, подумалось ему, вот у кого следует учиться, а не радоваться, как если бы удалось обратать очередного хлюпика. И хотя его подмывало ускорить ход событий, с настойчивостью прилива, подмывающего незащищённые берега, едва сдерживал, словно за шиворот, так и рвущееся наружу нетерпение. 

– Однако, с юридической точки зрения, совращение малолетних выглядит для вас немалой опасностью.

–  Благодарю за напоминание, – ухмыльнулся ему в лицо Рональдо. – У нас есть советчики, денно и ночно бдящие, чтобы  мы тщательно соблюдали юридическое целомудрие. Если ошибутся, за это ответят.

– Строгость, в вашем деле, не излишняя.

– А какой совет вы дадите самому себе?

– В моём случае, всё проще. Сумма, вами названная, для меня из области фантастики, но  строгие ваши условия вынуждают обратиться за помощью к донорам, и, как только всё прояснится, сразу будете поставлены в известность.

– Не советую тянуть время.

– Вы человек деловой и понимаете, что вынуть деньги из кармана не могу, но если вам не  терпится меня опозорить, то поступайте, как подсказывает вам нетерпение. Мне нужен, по крайней мере, месяц. Сядьте и выслушайте до конца. Хотя, если не терпится, могу прервать своё объяснение?

– Я весь внимание.

– Ведь опозорив меня, вы подставляетесь под удар, от которого не увернуться, и свою собственную персону, и не только её. А потому терпение, если желаете благополучного завершения сделки. Срок, мною названный, предельный, но если удастся ускорить события, такой возможности не упущу. А потому до встречи.

Синьор Бульони вышел, не обращая внимания на, открывшего было рот, Рональдо. А то, что дверь оказалась не заперта, представилось ему хорошим предзнаменованием.

Борис Иоселевич

/ продолжение следует /

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА -19

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА – 19

или Новый Декамерон

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ВЕРА НЕ ПОКОЛЕБАЛАСЬ, НО ПУТЬ ЗАТУМАНИЛСЯ

                Прошло три месяца, заполненных смущающими душу предчувствиями. Неопределённость и непредсказуемость, воцарившиеся в семействе синьора Бульони, усиливалось не от ощущения чувства вины, а от невозможности продолжать грешить спокойно и в своё удовольствие. Возникающие по чьей-то злой воле препятствия не способствовали осторожности, а лишь толкали к поступкам и проступкам  находящимся, как принято говорить, на грани фола.

                Похоже на то, что сами не осознавали, а, сказать, точнее, не желали проникаться серьёзностью ситуации. Невольные попытки задуматься и вдуматься, если и посещали чью-то голову, отвергались с отвращением, делая их поведение непредсказуемым даже для самих себя. Рождённый в благополучной безответственности эгоизм сатанел при любой попытке ограничить его проявление.

                Положение осложнялось тем, что между главными участниками  драмы, отцом и дочерью, с одной стороны, матерью и зятем, с другой, пролегла полоса отчуждения, вызванная несовместностью целей и намерений. Казалось бы, в такой сумятице собственный интерес молодожёнов должен был послужить скрепой для распадающегося семейного организма, но их жизненный опыт, избавленный от решения трудных вопросов, способствовал не расширению кругозора, а сведением его к нулю. По недомыслию, не задумываясь о таких вещах, они жили сегодняшним днём в полной уверенности, что так хорошо, как им было прежде, будет и впредь. А если что-то и случится, всегда найдётся, если не Спаситель, то спасатель, наверняка.

                Игра самолюбий? В любом другом случае, подобное можно было бы объяснить и даже оправдать, но ослиное упорство над бездной, готовой поглотить всех, кроме, как дуростью, не назовёшь. Англичане глядели в самую точку: никто не бывает дураком всегда, хотя каждый — иногда.

                Встречаясь, отец и дочь отводили взгляд, и Анна, всё замечавшая, но не способная осмыслить увиденное, откровенно интересовалась, не пробежала ли между ними чёрная кошка? Агнесс пожимала плечами, тогда как синьор Бульони обязанный отвечать за двоих, отговаривался усталостью после стольких событий, на них свалившихся.  

                – Но ведь событие счастливое, – не унималась Анна, искоса наблюдая за реакцией Эдуардо, но проницательность страстотерпицы не шла дальше распиравших её желаний, и потому вопрос провисал в воздухе, во всяком случае, до поры, раз ситуация представлялась неразрешимой. А пока, принадлежность Эдуардо двоим, оставляла его в центре перекрещивающегося внимания матери и дочери, превратившихся в соперниц. В отличие от Анны, у Агнесс, не осознающей своей роли, но неуловимо ощущающей не полную принадлежность ей, обращённого в супружество Эдуардо, срабатывал инстинкт женщины, хотя и не дорожащей, оказавшейся в её руках добычей, но, по праву собственности,  не допускающей возможности дележа.

                Но делёж был и ощущался не в прямых доказательствах неверности, а в косвенном их проявлении. Хотя осознан был по-разному. Синьора Бульони поражала неестественная возбуждённость жены, прежде за нею не замечаемая. Во время трапез, путала блюда, загоняла служанок, совершенно не заслуживающих неудовольствие хозяйки. Любое предложение мужа или высмеивала, или встречала в штыки, обводила едоков странным взглядом аукционного оценщика, задерживаясь то на Агнесс, то на Эдуардо.

                Синьор Бульони приписывал это беспокойством жены делами молодожёнов, но что-то настораживало, ибо за Анной не числились такого рода семейные добродетели даже в более серьёзных случаях, как-то чья-то болезнь или его служебные, не сказать неприятности, но сложности. Когда курс доллара на бирже резко понизился, а ведь их сбережения хранились именно в этой валюте, она даже глазом не моргнула, а тут глядит во все глаза, как бы стараясь не упустить нечто важное, важнее чего у нее прежде не было.

«Я его измотала», – думала Анна, косясь на Эдуардо, и острая волна гордости и радости пронизывала её до костей, когда перестаёшь улавливать разницу между любовником и мужем, довольствуясь выбором, не имеющим отношения к морали. Она бы не хотела расстаться ни с одним из них, но, возникни такая необходимость, выбор сделала бы, не задумываясь. «Как он красив и молод, – стучало в её мозгу, – и, тем не менее, однозначно выбрал меня, а, значит, чего-то стою».

Выходя, скользнула по нему взглядом, и бедняга Эдуард передёрнул плечами, как бы сбрасывая с себя, точно лишний вес, не покидавшего напряжения, возраставшего, по мере развития их отношений, переходя от первой бесшабашности, казавшейся всего лишь игрой в опасность, и даже придававшей происходящему вкус и цвет, к давящей угрозе разоблачений. Всякий раз при встрече, в суете отвлекающих наслаждений, то и дело его мысли возвращались к неизбежности расплаты, но её раскованность на любовном ристалище, прежде ему неизвестная из-за малой опытности партнёрш, на какое-то время изгоняла страхи, превращая в самоуверенного самца.

Если безумства тёщи, напрягая, придавали Эдуардо уверенность в своей значительности, то спокойная уступчивость Агнесс меньше льстила его тщеславию. Нуждаясь в роздыхе, тем не менее, не мог избавиться от ощущения, что Агнесс, отдаваясь, скорее по обязанности, чем из страсти, вполне может обойтись и без него.  С покорностью, признающей неизбежность происходящего, выполняла все требования молодожёна, но не в силу своей заинтересованности, а, как ему казалось, снисходительного удовлетворения его амбиций. Но поскольку, существующее в подкорке, было смутно и сбивчиво, нервничал, энергия совокупления уходила в песок, тем самым лишая удовольствия, сопутствующего извержению семени.  На самом же деле, Агнесс, не сомневаясь в существовании соперницы, остающейся для неё неведомой, и потому приняла решение проявлять снисходительность к порокам, ей самой свойственным, к тому же «лай по ветру» всё равно не достигнет ушей той, кому предназначены.

Между тем, видимость семейного спокойствия сменилась сигналами неблагополучия. Бударажущие анонимные писульки, с явно искажённым почерком, в почтовом ящике сменили вполне конкретные угрозы, поколебавшие притворное равнодушие Агнесс.  Узнав её голос, Рената, не дожидаясь вопроса, сообщила с интонацией пророчицы:

– Не сомневалась, что позвонишь. Но, для собственного благополучия, следовало поторопиться.

– Вот уж не думала, что именно ты будешь преследовать меня, после всего, что я для тебя сделала, – возмутилась Агнесс.

–  Такое не забывается. А ты забыла, что мы себе не принадлежим, поскольку те, с кем связаны, легко и просто никого из рук не выпускают.  

– Но я уже не та, что была прежде. Я замужем.

– От этого интерес к тебе только возрос.

– Я уже не могу распоряжаться собой, как прежде.

– В самую точку, радость моя, но с важным уточнением. Принадлежишь ты не тому, о ком думаешь, а тем, о ком стараешься забыть. Мы будем снова свободны лишь тогда, когда сами откажутся от власти над нами, а сопротивление лишь ускорит нашу гибель.

– С ума можно сойти.

– С ума сходить не надо, а подчиниться придётся.

– Я сейчас в таком состоянии, что не способна ни о чем таком даже думать.

– Даю тебе время придти в себя и осознать своё положение. Позвоню через несколько дней.

Однако, ожидаемой передышки не получилось. Рональдо объявился в тот же день, и тоном, в корне, пресекающем возможные возражения, потребовал, чтобы Агнесс была у него завтра к полудню. Она не успела даже возразить, как он отключился.

В душе Агнесс не было ни страха, ни желания воспротивиться. В ней царили безысходность и безразличие. Она знала, что придёт, как знала и то, что выполнит любые его требования. В таком состоянии, Агнесс как бы натыкалась на самоё себя, а предел, самой себе положенный, никакому хитроумию преодолеть не удавалось.

Её состояние не осталось незамеченным Анной, пристально за ней наблюдавшей, и, сообразуясь с обычной женской логикой, постаралась вызвать дочь на откровенность, дабы уяснить, догадывается ли Агнесс о неверности мужа, а если так, то в ком видит соперницу? Фактов, свидетельствующих о проницательности новобрачной, не нашлось, и Анна осмелела.

– Что с тобой, Агнесс? – приставала она.

– Ничего.

– Так уж «ничего»?

Агнесс повторила.

– Нам, женщинам, приходится врать и от этого никуда не деться, но не тогда, когда враньё бессмысленно. Раз ты не можешь скрыть своё беспокойство, значит, тебя тревожит что-то серьёзное. Может, ты беременна?

– А ты не находишь, что я могу беспокоиться по поводу того, что никак не забеременею?

– Всякое бывает, – пробормотала Анна, смущённая насмешкой дочери и ощущая бессилие в словесных спорах.

В советах Агнесс нуждалась, равно, как и в помощи, но то и другое могло исходить только от отца. И хотя от времени, ей отпущенного, оставалось меньше суток, она вовсе не намеревалась приползать к отцовской руке, как блудная дочь, а лишь воспользоваться моментом, казавшимся ей удобным, а ему — естественным.

На ловца и зверь бежит. Несколько запоздавший к ужину синьор Бульони, выглядел таким бодрым и весёлым, каким его давно не видели. И  Агнесс смекнула: самое время.

Разумеется, настроение синьора Бульони не могло не заинтересовать остальных членов семьи, но поскольку тот молчал, на расспросы никто не решался. И только, когда после ужина, сообщил, что уезжает по делам на неделю, Агнесс шепнула о своём желании поговорить, и он, благосклонно обняв её за плечи и прижимая к себе, ответил:

– Зайди через полчаса. Мне необходимо сделать кое-какие записи, а после, без помех смогу уделить тебе внимание.

Что может сделать за полчаса пустая голова, когда ею заправляет беспокойное сердце? Многое из ненужного и, главное, необратимого. Ненужный звонок к Ренате, суть которого была тут же передана Рональдо, убедившегося, что избранная им тактика давления, обязательно приведёт к успеху.

Почти забытая ею Элеонора, так обрадовалась звонку, что, казалось, влезла в аппарат вместе со своим восторгом. Её тоже исключили из колледжа, а пока родители искали способ оградить дочь от неудержимой тяги к фаллосу, обрекая на безделье, только подогревала клокочущие в ней страсти.

– Агнесс, дорогая моя подружка, – кричала она, – нам следует что-то придумать, иначе я начну бросаться на мужчин, а кончится это тем, что мои родители окончательно свихнутся.

– А что изменит моё присутствие?

– Многое. С тобой всё получается и лучше и спокойнее. Кстати, поздравляю тебя с замужеством. Ты довольна? Расскажи, что это и как?

– Придёт время, узнаешь.

– Когда ещё придёт! Правда. родители мне что-то подыскивают, но им нужно не то, что мне.  Не будем об этом, поживём — увидим. А ты вспоминаешь Рональдо и компанию?

– Во всяком случае, он не забывает обо мне. Угрожает, если не буду продолжать так, как было прежде.

– Мне бы угрожать не понадобилось. Как вспомню…

– Тебе проще.

– Боишься мужа?

– Не хотелось бы его ещё больше разочаровывать.

– Расстроился, что не первый?

– Боится, что не последний.

– Так сильно любит?

– Не в любви дело. Гордость не позволяет делиться.

– Так мы пойдём?

– Придётся. Но сейчас у меня будет разговор с отцом, от чего зависит моё окончательное решение.

Борис Иоселевич

/ продолжение следует /

БЕНИ СЕЛА - ИЗРАИЛЬСКИЙ КАЗАНОВА

БЕНИ СЕЛА — ИЗРАИЛЬСКИЙ КАЗАНОВА


К известному определению российских бед: дураки, дороги и воровство, изящно именуемом коррупцией, в Израиле добавляется ещё одно: недержание спермы. Нельзя назвать это чисто израильской особенностью, скорее всего, дело в климате, где на густом солнечном наваре извергаются водопады спермы и сколько ни возводи турбин, отвлечь их на выработку положительной энергии не представляется возможным. Президенты, политики, народные избранники, начальники и начальнички, молодые, точнее сказать, молоденькие и ветераны сексбаталий, ослабевшие духом, но не телом, синагогальные служащие, в какой-то момент забывающие всем известные божественные установления, — всё это варится  в одном котле, именуемом женским телом. А что сами женщины, коль скоро без них не обходится? Не знаю, понимают ли они сами себя, но для меня загадка. Когда лоб в лоб сталкиваются с импотенцией, тормошат медицину, когда с избытком её — шепчут на ушко полиции.


На этом фоне случай с Бени Села — лучшее подтверждение сказанному. Похоже, он не пропускал ни одну, понравившуюся ему женщину, тем более, что иногда очень трудно разглядеть на них одежду, тогда как то, что под ней, невооруженным взглядом. Но Бени Села оказался не обычным насильников. Обычный — устаёт после первой жертвы и ему требуются месяцы и даже годы, чтобы предпринять следующую вылазку. А на счету нашего персонажа — 14 прекрасных человеческих половинок, но это то, что оказалось на поверхности скандала и потому стало известно полиции. А сколько на самом деле, осталось на дне высохшего колодца.


Мне почему-то кажется, что женщины, настучавшие в полицию, были огорчены не столько фактом мужского произвола, сколько непостоянством насильника. Судя по всему, он по натуре романтик, а в его деяниях присутствовал элемент театральности. Не исключаю, что дамы влюблялись в него, и доносы, от них исходящие, являлись не попыткой защитить свою честь, а результатом обычной женской ревности.


Но все эти домыслы я оставляю на своей совести, дыбы не обременять совесть потерпевших. Тем более, что самое интересное нас ещё ожидало. Во-первых, полиция искала проказника целых три года. Представляю, как чесались у неё руки, ибо похожих на искомое было много, но до единственно нужного руки не доходили. Здесь уместно объяснить кое-что, вроде бы не имеющее отношения к делу, но к нашей с вами жизни — прямое. Для полиции нет приятней задачи, чем поиски насильника. Возиться, скажем, с крёстными батюшками, себе дороже. Опасно для жизни, но не только. Суду, сколько ни подавай доказательств, всегда мало. А с насильниками просто. Дама настучала — и ей верят на слово. Даже в том случае, если у обвиняемого есть железное алиби: в момент изнасилования он находился не на даме, а на луне.


Наконец, поймали. Трубёж и галдёж по этому поводу был вселенский. Мужику, о котором многие женщины могут  только мечтать, впаяли 35 /тридцать пять / лет без права... Нет, не переписки,  а сами знаете чего. И что вы думаете, не прошло и пяти, как наш молодчик сбежал. Выставил какое-то требование, на которое понадобилось решение суда, а когда его привезли в суд, воспользовался, что конвой чем-то отвлёкся, и, несмотря на ножные кандалы, перемахнул через забор и исчез, словно растворился в воздухе.


На этот раз его искали не очень долго, кажется, месяц. И я сподобился написать по этому поводу фейлетон. Уж очень захотелось поучаствовать в событиях, завладевших вниманием многих, хотя бы косвенно. И вот что получилось...


Что нам делать с Бени Села,
Отозвался б, что ли!
Муха на нос ему села,
И он дёрнул в поле.


Обыскались, обкричались,
А — в ответ — ни звука.
Имей совесть, Бени Села,
Без тебя нам мука.


Женщин мучают вопросы
О твоём секс–фонде.
А мужей их гложет зависть,
Что ты нынче в моде.


И полиции морока,
Отбивать упрёки.
Возвращайся, Бени Села,
Без тебя нам плохо.


Без тебя нам жизнь не в радость,
Видимо, привычка.
Не вернёшься, пожалеешь,
Хмырь, мудак, подличка.


Мы тебя избавим, жулик,
От достоинств прежних,
И улик тебе прибавим,
Хоть ты в них не грешен.


Так одумайся, подонок,
И не порть нам нервы,
Если ты сейчас на бабе,
Мы зачтём ей, стерве.


Но когда поймали парня,
Зла, как не бывало:
Всем с одной женой морока,
А ему — всё мало.

Борис Иоселевич

АЛЬТЕРНАТИВНОЕ МНЕНИЕ

АЛЬТЕРНАТИВНОЕ МНЕНИЕ

                Оправдалось! Скверность характера, на что неоднократно указывали компетентные органы, привела к тому, к чему привела: альтернативности моих взглядов официальной точке зрения.

                Официально уведомляют: случилась авария. Я же, на основе альтернативного мышления, прихожу к выводу, что никая это не авария, а самая настоящая катастрофа.

                Согласно официальной точке зрения, борьба с преступностью стремительно нарастает. По моей, альтернативной, версии стремительно нарастает именно преступность.

                Увы, стоит только однажды позволить проявиться альтернативности, как она становится второй натурой. Что, казалось бы, можно углядеть альтернативного в официальном сообщении о счастливчике, выигравшем в лотерее имени Мавроди миллион? И, тем не менее, альтернативный нюх подсказывает, что подарки Мавроди так же малопригодны для счастья, как инвалидная коляска для передвижения.

                В политике альтернатива на альтернативе сидит и альтернативой  погоняет. Взять хотя бы бывшего Сердюкова. Официально объявлено, что женский батальон, заполнивший должности в министерстве обороны, должен способствовать появлению у солдат желания и твердости в исполнении этого желания. По моему альтернативному взгляду, это могло бы произойти лишь в одном случае: если бы самого Сердюкова заказали в солдаты. Тоже и с Татарстаном, пожелавшим вступить в ООН, тогда как меня не покидает альтернативное ощущение, что он никогда оттуда не выходил.     

                Конечно, альтернативщиком быть не просто: начинает двоиться не только то, что видишь, но и сам. И хотя за самораздвоенность у нас пока не наказывают, а лечат, альтернативное предчувствие не устаёт напоминать, что лечо на свободе вкуснее, хотя в больнице питательней.

ВОПРЕКИ

                Хлобыстов страдал, как ребёнок, оторвавший голову любимой кукле. Не хотелось терять друзей, знакомых, родственников. Но всего более жалел себя: молодой, жизни не видел, пороха не нюхал, настоящей любви не испытал, не побывал в Ессентуках и городе-герое Бресте, не имел отдельной квартиры, до машины не хватало малости — пяти годовых зарплат, должность, о которой мечтал, отдали другому, а ту, что пока занимает, грозятся передать недостойному, только потому, что всегда на глазах у начальства.

А ведь он не хуже других и в праве надеяться, что жизнь преподнесёт ему немало сюрпризов на оставшейся части пути: премии, пикники, благодарность в трудовой книжке, встречи и расставания, премьеры театров и кино, новинки литературы, науки и техники, лунный свет в швейцарских Альпах, семейное фото в Монте-Карло, сауна, командировки по всему миру / тут ему почему-то вспомнилось недавно приснившееся пророчество покойницы Ванги: «Ты, Хлобыстов, по миру пойдёшь»! / и ещё много, много такого, что доступно не всем, а тем, кто борется и побеждает.

                Но для Хлобыстова мечтания о будущем уже в прошлом. Он, Хлобыстов, не паникер, а реалист. И потому не приемлет утешений. Да, ему по силам себя преодолеть: отбросить одеяло, помахать руками, имитируя зарядку, принять душ, позавтракать, помчаться на службу, поклониться Михаилу Кузьмичу, подать пальто Андрею Фёдоровичу, сотворить комплимент Аделаиде Петровне, написать заявление на Хохрякова и анонимку на Раскина, похвалить на собрании Осетрова и там же покритиковать Куропаткина. Тогда всё, о чём мечтает, может стать явью.

                Но сон... Безнадёжный, как нырок в глубину, сковал члены, мешая преодолеть сопротивление воды и выбраться на берег. Зачем ему берег, радости и соблазны с ним связанные? Подумав так, Хлобыстов придушил подушкой орущий будильник, закрыл глаза и резко, до подбородка, подтянул одеяло.

                Тепло. Уютно. И не малейшего желания мечтать о счастье трудных дорог. 

                Борис Иоселевич

АНРИ

АНРИ / ретро /

                Сына я назвала Анри в честь того, кого любила, как любят тень, некогда отбрасываемую давно срубленным деревом. Он был из другой страны, как из другой жизни, на нашем заводе пробыл не больше года, не удосужив меня даже взглядом, но остался в моей судьбе, умудрившись зачерпнуть полной горстью там, где, казалось бы, ничего, кроме выжженной земли, не обнаружить.

                Замужество не сделало меня счастливой, хотя жаловаться на того, кто ни в чём не виноват, грешно. Он хороший, заботливый, работящий. Это больше, чем нужно таким, как я, но меньше, чем мне. Открутив двенадцать часов «колесо» / он таксист /, муж куняет у телевизора, а когда у него плохое настроение / чаще из-за неудачного дня, реже из-за меня /, допытывается у нашего восьмилетнего сына, не удивляются ли в школе его необычному имени?

                На просьбы не допекать ребёнка, хмуро улыбается и глядит так, словно, дотошно покопавшись в моём прошлом и ничего не найдя, винит не свою подозрительность, а мою скрытность. Попытки объяснить что-то о любимом писателе Стендале, носившем такое же имя, он, ничего не читавший, кроме правил уличного движения, ещё больше уверывается в своей правоте, испытывая, наверное, чувство следователя, не сумевшего доказать неочевидную вину очевидного преступника.

                Сейчас мне тридцать, а в пору влюблённости в Мечту не было и двадцати. И если тогда меня можно было не заметить, то теперь, кроме ревности мужа, вообще не на что рассчитывать. Огорчена ли я? Сказать нет, было бы преувеличением, но и преуменьшать тоже не вижу смысла. Работа и семья поглощают не только время, но и мысли. И когда поздним вечером, добравшись до постели, и, не дождавшись реакции мужа, терпеливо жду приближения небытия, мне кажется, что это и есть то, что должно быть, с оглядкой на женщин, лишённых даже малости, отпущенной мне.

                Особенно выматывает служба. Именно служба, а не работа, поскольку работа, прежде всего самоотдача, а не желание что-то получить. Я конструктор, похоже, не плохой, хотя некоторые считают талантливой. Но подтвердить на практике столь лестное для меня мнение, не удаётся. Своих мыслей иметь не велено, а чужие приходят с опозданием, в нашей профессии недопустимом. К тому же вечная озабоченность бытом, когда покупка новых брюк или кроссовок для сына, затмевает все производственные проблемы, лишая надежды, и без того хлипкой, на достижение чиновничьих высот и творческих радостей...

                ...Телефонный звонок вернул меня в служебную суету, и я услыхала вибрирующий, как провода на ветру, голос главного инженера Владимира Всеволодовича Шелеста:

                – Ирина Сергеевна, вы подготовили обоснования к совместному с французами проекту?

                – Готовлю, но закончить не успела.

                – И что же теперь? – голос главного, перестав вибрировать, ужесточился. Объяснять ему про брюки и кроссовки не стала, ограничившись обещанием, за которым обычно ничего не следует.

                – В таком случае, прошу ко мне. Извольте сами оправдываться перед представителем инофирмы.

                Прихватив документы, привычно поглядела в зеркало, расстроившее меня больше, чем неудовольствие начальства. О представителе фирмы я вспомнила только в кабинете. Он сидел наискосок у стола главного, заложив ногу на ногу, и глядел на меня сквозь розовый сигаретный дымок. Каким-то чудом я сумела взять себя в руки. Это был тот, которому внимала в полуночной тишине, когда в бессоннице видишь не помеху, а радостное предчувствие неопознанного летающего объекта.

                Из попытки главного выставить меня в плохом свете, ничего не получилось.

                – Месье Анри Фабр, – сказал он, явно стараясь показать, что неудовольствие исходит не столько от него, сколько от непривычного к проволочкам представителя заказчика, – выказал удивление, с которым нельзя не считаться, – и замолчал, предоставив мне возможность, добиваться, если не оправдания, то, по крайней мере, снисхождения,

                Между тем, месье Фабр, явно сменил гнев на милость, весьма доброжелательно выслушал доводы, в которых было не больше смысла, чем в кошачьем мяуканье, и заявил, что отпускает мне грехи с тем, однако, условием, что замолю их самоотверженным трудом.

                – Времени у нас в обрез, мадам...

                – Соболева, – подсказал главный. – Ирина Соболева.

                – Придётся усердно поработать. Я вам помогу.

                По-русски он говорил недостаточно хорошо с точки зрения произношения и дикции, что не мешало понимать его без каких либо сложностей.

                В последующие несколько часов мы добились того, что обоснование проекта приняло вид, вполне устраивающий  наших партнёров, и довольный Анри / так он потребовал себя называть / предложил отметить, важное для укрепления советско-французской дружбы событие, где-нибудь в тихом и приятном месте.

                – По опыту предыдущего пребывания в наших краях, – сказала я, – вам должно быть известно, что таких мест в нашем городке нет, и с тех пор никаких изменений к лучшему не произошло.

                Он удивился:

                – Вы помните меня?

                 Когда призналась, что помню, пришла очередь удивляться мне.

                – Я вас тоже.

                Я с готовностью отдала дань его чисто французской галантности, но оказалось, что если проявление таковой имело место быть, то не как элемент красноречия, а правдой. На испорченном листе ватмана он провёл несколько быстрых штрихов тонко отточенным карандашом, и я узнала себя такой, какой была десятилетие тому, разве что немного приукрашенной в порыве мужского благородства.

                – Именно такой вы и были, – настаивал Анри. – Иначе бы я вас не полюбил.

                Вряд ли есть смысл описывать моё состояние после услышанного. С оглядкой на высокую мораль, мне следовало убежать, спрятаться от самой себя, опуститься перед мужем на колени и покаяться в том, в чём до сих пор не признавала себя виновной, в измене. В моей односторонней любви, ещё не было неискупимого греха, но взаимное чувство превращало иллюзию в реальность, отягощённую к тому же особенно щекотливой проблемой межгосударственных отношений.

                Но никуда я не побежала, а сидела неподвижно, не видя ничего, кроме Анри, совершенно не покорившегося времени: стройный, гибкий, быстрый в движениях, с лицом, казавшимся особенно привлекательным из-за нежного средиземноморского загара.

                Но я заставила себя опомниться и сказала:

                – Анри, мне пора домой.

                Он поглядел на меня понимающе, а я продолжала бормотать то, что, повидимому, меньше всего могло его занять: о муже и детях.

                – Сколько у вас детей?

                – Двое, – соврала я, подсознательно увековечивая пропасть между нами.

                – Жаль, – произнёс Анри, но, как говорят у вас, русских, что пропало, то прошло. Я ничего не напутал?

                – Если кто-то и напутал, так это я.

                – Жаль, – повторил он, – но довезти вас до дома позволите?

                – Я живу далеко.

                – Я повезу вас, а не понесу на руках, так что не стоит беспокоиться.

                Шутка немного ослабила напряжение, не покидавшее нас ни на минуту. Машина дожидалась на проходной. Когда мы садились, тётеньки из отдела охраны до такой степени увлеклись, что совершенно позабыли о своих обязанностях. И нехорошо засмеялись нам вслед.

                Анри вёл машину свободно и уверенно, словно не в чужом городе, а в родном Париже. Не пойму, отчего пришла в голову мысль о Париже,  не потому ли, что именно им ограничивались мои сведения о Франции, но Анри опроверг моё предположение, заметив:

                – Из Прованса. А точнее сказать, из Марселя.

                Оставшуюся часть пути не проронила ни слова. Говорил Анри, а я лишь согласно кивала, когда он оборачивался ко мне, толи с вопросом, толи желая привлечь к соучастию. Передать хотя бы в общих чертах его рассказ я не в состоянии. Сидя рядом с ним в мягком, как объятия, кресле, позволила себе роскошь помечать о другой жизни, в которой был Анри, и в какой никогда, никогда не буду сама. Но даже эта замечательная жизнь, но без него, показалась бы мне такой же постылой, как нынешняя.

                – Вы женаты? – спросила я.

                – Нет, – как мне показалось, поспешно ответил он, и только после добавил: – Был.

                – Развелись?

                – Да.

                – Почему?

                – Не знаю, поверите ли вы...

               

                – Отчего же не поверить?

                – Моё объяснение может показаться нелогичным.

                – Не беспокойтесь.

                – Так и быть, скажу... Из-за вас.

                – Ну, знаете ли!

                – Клянусь! – он притормозил, чтобы иметь возможность приложить руку к сердцу, и настойчиво повторил: – Клянусь!

                – Но мы не были знакомы.

                – Что из того?

                – Я могла бы принять на веру вашу версию, намекни вы хоть каким-то образом о своих чувствах. 

                – Каким?

                Меня взорвала его недогадливость:

                – Подошли бы и сказали.

                – Хотел, но мне посоветовали не делать этого.

                – Кто?

                – Месье Шелест.

                – Что же он сказал?

                – Ничего хорошего из этого не выйдет, а девушку можно погубить. В вашем маленьком городе такие вещи не проходят бесследно. Передаю наш разговор дословно.

                Горечь сжала горло, но одновременно возникло другое, почти дочернее чувство к Владимиру Всеволодовичу. Я была благодарна ему за совет, который он дал Анри, и за то, что наша с Анри встреча всё же состоялась.

                Мы приехали. Я вышла из машины. По счастью, прохладный осенний вечер опустошил скамейку перед подъездом, потому что Анри вышел тоже, и, обойдя машину, подошёл ко мне, протягивая руку.

                – Прекрасно, что мы встретились, – сказал он.

                – Я собралась ответить, но меня отвлекла, появившаяся в окне, удивлённая физиономия сына. Сгорая от любопытства, он опасно повис на подоконнике. Я не выдержала и закричала:

                – Сейчас же закрой окно, Анри! Слышишь, что я сказала?

                И тут же осеклась. Другой Анри стоял молча, ни о чём не спрашивая. Когда он нагнулся, чтобы поцеловать мою руку, едва не заревела, зато в который раз за сегодняшний день имела повод похвалить себя за выдержку. Анри вернулся в машину, но перед тем, как тронуться, нажал на клаксон. Меня поразил звук, горький и печальный, как не признающая оправданий обида...

                Борис Иоселевич

МЕТАМОРФОЗА

МЕТАМОРФОЗА

               

Мария не смогла бы сказать  со всей определённостью, когда именно почувствовала отвращение к мужу, скорее всего, испытывала его всегда, при том, что объект ненависти ни с какой стороны не заслуживал подобного к себе отношения. Молодой, стильный красавец, известный в прошлом баскетболист, стоил, говоря по - нынешнему, несколько миллионов «зелёненьких», а пренебречь такой суммой, не значило ли добровольно расписаться в собственной глупости. Примерно такими были доводы Анжелы, школьной подруги Марии. Невозможно представить что-либо менее совместимое, чем наша парочка неразлучниц: лёд и пламень, в самом грубом, не очищенном поэтическим вдохновением, виде. Вероятно, между ними существовали неосознанные точки соприкосновения, секрет которых скрыт в мистическом предрасположении разнополюсных натур.

                Сложно, но не в этой ли сложности загадка женской ментальности? Казалось бы, простой характер, а заглянешь в колодец, каких только везувиев в нём ни обнаружится. Не ведаешь, чему дивиться, сполохам ли магнетических масс или их непредсказуемому спокойствию. Уравновешенная, даже флегматичная, Мария, глядевшая на мужчин как на ошибку природы, обнаружила родственную душу в Анжеле, прозванную, ещё в школе, за откровенное пристрастие к противоположному полу, «волокушей».

                В пору, когда у сверстниц едва прорезывались математические зубки и музыкальные крылышки, наслышанная о «радостях секса» Анжела  затащила в женский туалет школьного отличника Васю Гридина, вынудив ошеломлённого зубрилу себя насиловать. Притом, что «насильник» явно желал того же, от волнения и неумелости обоих, задуманное сорвалось, и этот первый в их жизни фальстарт по-разному отразился на участниках эксперимента. Вася, что называется, потерял себя, доковыляв до аттестата зрелости будто на чужих ногах, находя успокоение в спиртном и онанизме. Зато неугомонная Анжела сумела оплодотворить печальный опыт, убрав последние преграды, если предположить, что таковые существовали, на пути к намеченной цели.

                У неё появилась раздражающая Марию поговорка собственного изобретения: «Чем чаще в лес, тем слаще палки». Неудивительно, что от банального совращения одноклассников Анжела перешла к охоте на крупную дичь и первым же выстрелом поразила учителя химии. Привыкший пользоваться опасными реактивами, он оказался неподготовленным к непредсказуемой реакции ученицы, неожиданно обнажившейся в его кабинете. Мгновенно похерив всё, что ему, ещё недавно, втолковывали о моральных принципах вузовские наставники, химик сгрёб со стола колбы с сульфатом аммония и распластал на нём, трепещущую от столь тесного соприкосновения с наукой, Анжелу. Но когда неизбежно возник вопрос об оценке за четверть, заартачился, отказываясь признать за  любовницей не только отличные, но и вообще какие-то знания по своему предмету. Гордо добавив при этом, что готов ради неё на преступление, не связанное, однако, с профессией.

                – Что же получается, – нагло поглядела снизу вверх ему в глаза Анжела, – совратить ученицу — сколько угодно, а оценить по достоинству её молчаливую скромность — преступление?

                Как прекрасны бывают женщины в неправедном своём негодовании и как беспомощны перед их жестокостью мужчины. Они отлучают нас от тела, как в детстве мать от покусанной груди, и надолго, если не навсегда, теряем мы веру в справедливость, выразившуюся у химика в том, что подал на увольнение «в связи с вновь открывшимися обстоятельствами», и, говорят, его видели в одном из посольств, где, через кассовое окошечко, с жаром доказывал тамошнему  чинуше своё право на иммиграцию.

                А с Анжелы вновь, как с гусыни дождик. Так и не постигнув химических законов, обрела множество других, куда более полезных сведений, сумев придать им чеканную форму народной мудрости: «Сила секса ломит солому духа». Не потому ли на подступах к роковому тридцатилетию всё ещё оставалась «девочкой по вызову», срывающей цветы удовольствия, из которых, как известно, не сложить букета.

                Её подруга-антипод задержалась в девственницах до первой брачной ночи, но когда свежеиспеченный супруг, убаюканный безразличием жены, воспринятым  как покорность, попытался внести некоторое разнообразие в пресные формы семейного сожительства, получил такой мощный отпор, что понадобилось немало усилий и времени для возвращения на исходные позиции.

                Выход на сцену Анжелы, примерившей на себя роль доброхотной хранительницы потухшего очага, сопровождался, приличествующим случаю, колокольным звоном. В выражениях, лишенных изящества, но не здравого смысла, она растолковала Марии, что глупостью, как и антибиотиками, следует злоупотреблять умеренно. Из всех известных ей порнокопытных, только Фрейда интересовали извивы женской психологии, да и то не прежде, чем осознал себя импотентом. А вот удержать мужика действующего, лишая его запретных радостей, пока никому не удавалось. И что можно предложить взамен? Чтение на ночь письма Татьяны к Онегину?

– Но ты признаёшь, что радости запретные?

– Зато запретный плод сладок, особенно во рту.

– Во…  в чём?

– Не притворяйся глухонемой. А то, что у банана форма пениса, ничуть не во вред его полезности.

– Каждому своё, а некоторым и чужое.

– Вот как мы заговорили, обретя дар речи. По-твоему, я безнадёжная шлюха. А ты жертва непорочного зачатия. Пусть грешна я, матушка, но сказали  батюшка, что грех мой простится, коль трижды повторится.

– Не ёрничай. Мы с тобой слишком разные. Что тебе в прибыль, мне в убыток. Когда твой подзащитный на правах господина нанизывает меня на свой шумпур и заставляет вертеться, как чёртово колесо, знала бы, каких усилий мне стоит не обрыгать его волосатый торс.

– Вообрази, что проникает в тебя не змей-горыныч, а нечто такое-этакое…

– Микки-Маус, например?

– Хотя бы и так. Прекрасный предлог вызвать команду спасателей.

– Я устала воображать и соображать. Мир представляется мне огромной свалкой человеческих страстей, не устраивающих меня ни по цвету, ни по запаху, ни по вкусу.

– Мой совет, секс-философ, не разводи антисексуальную демагогию и держись подальше от параллельного образа мыслей.

                Воспользовавшись очередной деловой отлучкой мужа Марии, Анжела затащила подругу к себе, накачала какой-то адской смесью и лишь после этого выпустила из ванной комнаты джина, безликого, как стёртое изображение на старой монете. «Боже, как измельчали мужики, – мысленно ужаснулась Мария, как сквозь туман, разглядывая привидение.– Неужели этот тип думает, будто мы думаем, что он думает взять нас на испуг»?

– Кеша желает нас поиметь, – с трогательной непосредственностью объяснила его появление Анжела.

– Кш… Кш… – с пьяной категоричностью отвергла Мария притязания молодчика. – Только через его т-труп…

– Тогда он займётся мной, а ты набирайся ума-разума.

                Ближе к ночи, обессиленная выпитым и растревоженная увиденным, Мария подчинилась произволу сообщников. Анжела придумывала для неё позы, одну изощрённее другой, дабы посильнее уязвить притворщицу, возомнившую, будто не из тех, кто впадает в экстаз при виде куска дымящейся мужской плоти. А Мария неожиданно легко притерпелась к столь явному насилию, позволив взять себя и спереди, и сзади, и только захлебнувшись спермой, возроптала. Могло показаться, что между подругами пробежала чёрная кошка отчуждения, но несколько дней спустя, Мария, не отличавшаяся злопамятностью и, к тому же истосковавшись, явилась на лобное место / от слова «лобок», съехидничала Анжела/ с видом раскаявшейся праведницы, дабы отпустить виновнице грехи своего позора. Могла ли Анжела не преподать послушнице очередной урок житейской мудрости и могла ли Мария не принять его без возражений?

                Стандартная реакция обеих не залежалась: «Дурёха! Женщина без мужчины, как хвост без собаки».

– Ещё надо поглядеть, какой хвост и какая собака. Иную тварь хоть в духовке поджаривай, краше от этого не станет.

– А ты любишь или любила кого-то, кроме себя, неповторимой?

– О присутствующих не говорят.

– Прости, не поняла?

– Не притворяйся глухонемой.

– Ах ты, хитрая обезьянка! Ладно, не стану, хотя в пору и ослышаться. Кстати, что общего между гороховым супом и яичницей?

– Повар.

– И заказчик.

- Разобраться бы, кто меня «заказал»? Кажется, ответ рядом. Стоит протянуть руки и…

– Что?

– Пустота.

– Не занятое место, ещё не означает пустое. Позарилась Маша на прелести, на чужие, из золота, челюсти. Вот, что значит, универсальное блюдо: и мужчинам подавай, и женщины не отказываются. Тише-тише, подружка, протестуй, но не так бурно. Похоже, я попала не в бровь, а в самое, что ни на есть, либидо. А посему обнажимся перед могилой предрассудков.

И как бы опережая реакцию Марии, не спеша разделась, как привыкла делать это перед мужчинами. То был сумасшедший день… Сумасшедшая ночь… Сумасшедшая жизнь… Мария цвела и пахла. По мнению Анжелы, она напоминала гладиолус, ещё недавно притворявшийся ромашкой. Отвлечённый от сделок с недвижимостью, муж был приятно удивлён: ни прежнего отвращения, ни малейшей нервозности. Женщина из плоти и крови билась и кричала от наслаждения в его объятиях.       И лишь иногда срывавшееся с уставших, от чрезмерных ласк, губ знакомое женское имя, — настораживающая супруга деталь,— смывалась, однако, накатывающейся, как рок, штормовой волной сексуального восторга. А когда он, распиная на кресте сладострастия на сей раз Анжелу, попытался выведать тайну удивительного преображения Марии, двусмысленная улыбка двойного удовлетворения была ему ответом.

Борис  Иоселевич

.                                                                                                                                                                                                

               

                

ТУРУСЫ НА КОЛЁСАХ

ТУРУСЫ НА КОЛЁСАХ

                Я часто влюблялся и ещё чаще неудачно.

                Так обычно получается, когда действуешь наудачу, на самое удачу не рассчитывая. В том немалая доля моей вины, поскольку в то время казалось, что в любви удачливы лишь никчемные и зависимые. А мне хотелось быть трагической нотой весёлого карнавала, именуемым жизнью.

                Однако судьба сваливается на человека, как машинист с подъемного крана. Летишь, а в голове мыслей, как на складе готовой продукции, всего много, но держишься крайней у входа: как бы долететь до земли живым.

                Судьба оказалась миловидна обликом, что, при полном небрежении техникой безопасности, кажется, если не лучшим из имеющегося, то, во всяком случае, не хуже того, что мог бы иметь. А потому поддался на уловку добродетели, легально получив то, что и от любой другой, но за менее высокую цену.

                Утром она говорит:

                – Что-то я проголодалась.

                – Да будет тебе, – отвечаю. – Что за скоморошество, за усилия плоти требовать поблажки желудку.

                – А что требовать?

                – Нечто возвышенное. По-возможности, недосягаемое.

                – Например?

                –  Души прекрасные порывы, или что-то вроде этого.

                –  Я намёков не понимаю. Скажи прямо.

                – Я бы сказал, да ты обидишься.

                –  Говори так, чтобы не обижалась.

                – Тогда не поймёшь или поймёшь неправильно.

                – А что, по-твоему, лучше, первое или второе?

                – Лучше оба, если совмещены с третьим. Понятно?

                – Не очень. Но ты не удивляйся. Я уже привыкла, что у каждого мужика свои прихоти. А потому предпочитаю, чтобы мне разжевали и в рот положили.

                – Не слишком ли большая нагрузка на квадратный измер мозговой извилины?

                – Ничего не понимаю, вроде всё получил, а табанишься, будто примериваешься на новый заход.

                –  А ты не так глупа, как кажешься, если, конечно, таково твоё состояние, а не притворство.

                – Рада услышать.

                – Будешь умницей, услышишь и не такое.

                –  А разве мы, женщины, не стараемся наделить мужчину лучшим, что у нас есть, порой беря взамен худшее, что у него осталось?

                – Не всё кошкам масленица.  

                –  А, по-моему, всё зависит от намерений обеих сношающихся сторон. Если вовремя не последует предложений от одной, другая получает право на собственную инициативу. 

                – Значит, в любом случае…

                – Можешь не сомневаться, в любом, если таковой представится.

                – А зачем замуж шла?

                –  Как все, так и я, чтобы, в случае неудачи, не выглядеть хуже других.

                – Ну, знаешь, – возмутился я, – твоей прихотливостью сыт по горло. Я ведь не учитель танцев, а простой танцор. Когда женщина с божьей помощью оказалась в постели со мной, ей следует скромно ограничиваться полученным, а не предъявлять права на то, что ей не принадлежит по праву наследования.

                – Всё, вроде, делала, как просил, а теперь выясняется, что не имела на это право?

                – Любым правом следует пользоваться с осторожностью.

                Она изобразила обиду. Я неудовольствие. А, когда, сверкая задом, полезла через меня одеваться, попридержал некоторое время в этом пикантном положении, надеясь, что лишнее не повредит даже тогда, когда положенное получено сполна.

                – Что за манера входить без стука?

                – Раз ты моя жена, значит, я, в твоём доме, хозяин.

                – Я нанимала тебя не в хозяева, а в работники.

                – Я своё отработал, теперь могу и похозяйничать.

                – Похозяйничал и уходи. У меня дела.

                – При живом-то муже?

                –  Иногда живые мужья оказываются не у дел или некстати.

                – Ничего не понимаю.

                – Я тоже.

– Прежде, помнится, на уме у тебя было совсем другое. С чего бы вдруг?

                – Кто что положит, то и остаётся. Так что ничего не вдруг. Сделал дело, вытри тело.

– И открой рот.

                –  У тебя, кроме сексуальной жажды ничего другого не наблюдается.

                – Сама себе противоречишь. Другая, вдогонку, спасибо говорит.

                – Пусть другая и говорит. Ты кончил?

                – Чёрт его знает. Ты ведь не даёшь сосредоточиться.

                – От тебя, сосредоточенного, можно уйти ни с чем.

                – Отвлеки меня. Предложи что-то более интересное.

                – Для тебя интересней может быть только новое тело.

                – Правильно понимаешь ситуацию.

                – Тогда женился зачем?

                – За тем, чтобы иметь собственное, когда не будет чужого.

                В этот момент случайно услышавший оставил их наедине, умно решив не нагружать себя чужими проблемами. И всё же в позиции третьего лишнего немало преимуществ, не воспользоваться которыми было бы, по меньшей мере, неосмотрительно. Никаких гарантий, что в шкуре своего любвеобильного персонажа не окажешься сам, а потому, случись такое, легче усваивается  урок чужого, но не чуждого опыта, дабы, избежав ненужного, воспользоваться самым необходимым. Мы редко доходим до места назначения потому, что назначаем свидания, не имеющие для нас никакого значения.   

               

Борис Иоселевич