МУЖСКИЕ МОНОЛОГИ

МУЖСКИЕ МОНОЛОГИ

ОСОБЕННЫЙ

                Когда я был молодым и красивым, женщины любили меня больше мужей, а некоторые вешались на шею со словами благодарности, хотя ничего особенного для них не совершил, кроме того немногого, что, на моём месте, сделал бы любой и каждый. Но они, повидимому, считали меня особенным, таким образом, выходило, что моя особенность заключается в моей особенности, проявившейся особенно в том, что я произвожу на женщин особенное впечатление.

                Но долго так продолжаться не могло. Быть в глазах женщин особенным, не особенная радость, особенно, когда ждут от меня особенного размаха, а откуда ему взяться, если учесть, что моя зарплата, не особенно большая, уходит, в основном, на алименты, особенно тем детям, которые родились вне брака.

                Такой уж я особенный человек, что мне особенно жаль тех, кто не в ладах с законом, тем паче, что рождённые «вне», уже никогда не будут в «нём», но как раз это меня не особенно огорчает. Следует учесть, что я юрист, и как человек имеющий с законом особенные отношения, нахожу особенное удовольствие в том, чтобы его нарушать, наперёд зная, что ничего особенного за это не предвидится.

ТАЙНА ЖЕНСТВЕННОСТИ

                Сначала разделась, потом оделась, разделась снова и заявила, что, если пойдёт так и дальше, останется в чём мать родила на нашей свадьбе, чтобы любой, кто пожелает, смог убедиться, в её нравственном совершенстве, вопреки логике, здравому смыслу и общественному мнению. Неужели он / то есть я / хочет, чтобы она превратилась в хозяйку дома, не испытав искушений, предшествующих покаянию?

                Её настойчивость показалась мне неуместной. Куда торопиться? Ещё несколько дней и то, что считается позорным прелюбодеянием, превратиться в освящённый законом акт, и тогда... Но как объяснить ей, что будет «тогда», когда сейчас она не желает ничего слушать и слышать, и я, почувствовав себя уязвлённым в своём мужском самолюбии, устроил грандиозный семейный скандал, и это, заметьте, задолго до того, как получил на это официально утверждённое право.

                Отнеслась молча. Оделась. И с тех пор / а мы женаты вот уже два десятилетия / не видел её обнажённой. А моё любопытство парируется во всех отношениях безупречной фразой: «Ради сохранения семьи,  желаю оставаться для тебя тайной за семью печатями».

                Кто их поймёт, этих женщин, когда сами себя не понимают?

ТОТ САМЫЙ ПОНЬКИН

                Вернувшись со службы, обнаружил записку от жены: «Ужин в духовке. А меня не жди даже к завтраку».

                Это не стало для меня новостью. Что-то подобное я ожидал, но не от неё, а от... себя.

                Выходит, опередила. До чего наши женщины расторопны. Мужчина только проворачивает идею, а она — раз и в дамках.

                Возлежу на диване, гляжу в одну точку, именуемую телевизором, и размышляю. Прикинув всё врозь и вкось, решил, что ушла к мужчине, хотя совершенно исключать любовь однополую не стал бы.

                А на телеэкране бушевали страсти, могущие свести с ума нормального зрителя, если, прежде того, не превратится в ненормального. Две любовные пары перепутались до такой степени, что без режиссерской подсказки не разобраться не только зрителям, но и персонажам.

                Такая путаница интерес к происходящему только прибавляет, и я, увлёкшись, почувствовал себя внутри этой сумятицы, полтора часа спасавшей меня от одиночества, и, заменив чувствительность на чувство, стал прикидывать, кто мог пригреть мою беглянку?

                Проблема отчасти теоретическая, но и практическую сторону не следовало оставлять без внимания. Ведь всё, что, сознательно или без, совершается каждым из нас, непременно к собственной выгоде. Но какая, спрашиваю себя, выгода ожидает её, у Гуридова? Сей накопитель сексуальной энергии дрожит при виде пустой юбки, а уж если в ней тело... И хотя мелок и, кроме секса и Рекса / швейцарской овчарки / ни одной достойной мысли, но то, чего у него не отнимешь, делает его опаснее Цицерона. Зато у Афонькина мыслей навалом, но ни одной, способной уложить женщину наповал. А когда всё же случается, вопреки его ожиданиям, той, что влипла, не позавидуешь. Утверждаю не наобум, а со слов жены. Бедняжка среди ночи добиралась домой методом автостопа. Хоть с этим ей повезло.

                Остаются двое: Пенкин и Понькин. Первый, скорее, кандидат в депутаты, чем в любовники. Зато у Понькина денег, хоть банк открывай. Женщины деньги любят. Иногда больше того, кто им даёт. Понькин правильно рассчитал: нет крепче верёвок. Но неприлично скуп. Его легче лишить жизни, чем гривенника. Помнится случай, когда жена  на коленях умоляла его выделить несколько сот долларов на подарок ко дню рождения. Думаете, растрогала или поколебала? Ошибаетесь! Без подарка страдалица не осталась, но Понькин здесь не причём. Просто мир не без добрых мужчин. Так что ничего лучшего, чем записка от жены, не заслужил. Впрочем, сомнительно, что этот прискорбный случай его чему-нибудь научит. Уж, кому-кому, а мне это известно, лучше, чем кому бы то ни было. Ибо я и есть тот самый Понькин.

                Борис Иоселевич

               

               

                

ДЕТСКИЙ ЛЕПЕТ

ДЕТСКИЙ ЛЕПЕТ

                Я  люблю детей, что, конечно, не новость. Но, в отличие от других, не бескорыстно. И корысть эта в том, чтобы понять детскую логику, не такую простую, как  может показаться. Поэтому, когда ребенок молчит, пытаюсь его разговорить; когда говорит, стараюсь не перебивать; а в результате выигрываю там, где другие проигрывают, отстраняя ребёнка решительным, но глупым: «Не мешай»! Не понимая, что мешает не он вам, а вы ему. Мешаете проявить себя личностью и, тем самым, осознать  активным участником жизни. А ведь во взглядах ребёнка много интересного и неожиданного, основанного на том, что он, подражая взрослым, делает это по-детски, тем самым, придавая многим серьёзным вещам новые смыслы и значения. Не стану говорить о чувстве юмора у ребёнка, не осознанного, но от этого не менее восхитительного. 

                Я много лет собираю эту детскую мудрость, в чём-то её корректируя, переосмысливая, дополняя, но — иногда — беру целиком. Материала накопилось, не скажу, чтобы очень много, но достаточно для определённых выводов, к которым вы сможете отнестись так, как это подскажет вам личный опыт и разумение. Тем более, что философствовать не собираюсь, ибо миниатюры, которые вы прочитаете, явно к тому не располагают. Я их решил выдавать понемногу «на-гора», в зависимости от проявленного к ним интереса… Поживём — увидим.   

МЕРА ЗА МЕРУ 

                – Мама, никогда меня строго не наказывай, а только слегка. 

                – Но ведь ты снова не будешь слушаться.

                – Снова и накажи… Слегка.  

                – И как долго это будет продолжаться?

               
                – Пока одной из нас не надоест. 

ТЕМА 

                – Папа, что нового в прессе? 

                – А что тебя интересует? 

                – Ничего конкретно. Просто ищу тему для разговора, интересного для нас обоих.

ПОДДЕЛКА 

                В записке было: «вера ильична явас очень люблю даже задвойки что ставите мне анефедьке коромыслову»  

                – Миша Рябов, ты написал?

                – Нет.

                –А почерк твой. 

                – Я его подделал. 

БЛИЗНЕЦЫ 

                – Детка, кто тебя так?

                – Ма-а-м-ка-а… 

                – За что?

                – За па-а-п-ку-у… 

                – А он, что натворил?

                – Уш-шёл к другой тёте-е… 

                – А ты при чём? 

                – Мы с ним близнецы-ы…

НОВОСТЬ

                – Дед, приезжай скорей домой. У меня новость. 

                – Какая? 

                – Ну, ты и хитрый. Сначала приедь, потом узнаешь.

                – Но я на работе. 

                – Выходит, тебе работа важней, чем моя новость?
               

                – Я подумаю и решу.

                – Пока будешь решать, новость превратиться в старость, как ты.

НИЧЕГО НЕ СЛУЧИЛОСЬ 

                – С чего ты такая весёлая? 

                – Разве заметно? 

                – Ещё как! 

                – Просто приятно радоваться жизни.

                – Но для этого должна быть причина. 

                – Вроде никакой. Но когда в этой чёртовой школе каждый день поджидают неприятности, радуешься тому, что ничего не случилось.

РЕКОРДСМЕН 

                – Витя, у тебя в дневнике четыре двойки. Ты что, самый плохой ученик в классе?

                – Есть и похуже.

                – Сколько же надо получить двоек, чтобы оказаться хуже тебя?

                – Хотя бы на одну больше. Но можешь не беспокоиться. Учительница говорит, что мой рекорд будет побит ещё не скоро.

ЧУЖОЙ И НАШ

                Бывший муж звонит бывшей  супруге. Трубку берёт пятилетняя дочь.

                – Мама дома?

                – Дома, но не желает иметь с тобой никаких дел. Ты для неё чужой.

                – Для тебя тоже? 

                – Что ты, папа! Для меня ты — наш.

РАСКУСИЛА

                – Бабуля, ты хуже всех.

                – Так уж и хуже?

                – Заявляю это авторитетно.

                – И всё же, я не очень уверена.

                – Возможно, ведь  я не всех проверяла.

                – А ты проверь.

                – Зачем? Достаточного того, что я тебя раскусила. Остальных раскушивать зубки коротки.

БОЙЦОВСКИЕ ПЕТУШКИ

                Два малыша стоят друг против друга.

                – Ты, что, давно не плакал?

                Борис  Иоселевич

ПРИШЛЁПНУТЫЙ

ПРИШЛЁПНУТЫЙ

1.

                –  Садитесь, – указал редактор на стул. – Располагайтесь. Чувствуйте себя как дома. Кто мог ожидать, что в наше время тревог и безнадёжных усилий, явится  молодой человек с единственной целью протянуть мне руку помощи. Совсем, как в 19 веке или того раньше. Одним словом, старина.

                – Я беспокоился, что вам будет неприятно. 

                – Почему вы так решили? 

                – Мне казалось, что предложение, с которым обратился к вам, не совсем прилично.

                – По нынешним временам очень непросто отличить приличное от его антипода.  Неприлична моя газета. Не в том смысле, в котором вы думаете, предлагая свою прозу, а в том, что любое разорившееся предприятие, оскорбительно для чувства чести, а потому неприлично. 

                – Стало быть, вы разорились. Я, признаться, думал, что всё это досужие разговоры, исходящие от ваших недругов. 

                – Недруги никуда не делись, да и я пока ещё держусь, но из последних сил. Меня покидают все: читатели, авторы, спонсоры. Буду перед вами честен, вы первый автор за последние несколько месяцев, которого я принимаю у себя.  

                – Уж авторы могли бы, кажется, вас поддержать. 

                – И поддерживали, пока я мог платить. 

                – Значит, вам понравились мои рассказы? 

                – Ничуть. Они пропитаны сексом, как подушка проститутки, а я, знаете ли, старомоден: верен жене и ревную дочь к будущему супругу.   

                – Вот как! У вас есть дочь, и она собирается замуж?

                – Никуда она не собирается, иначе я бы сделал из неё отбивную. Но одна мысль, что такое может случиться…  

                – Однако согласитесь, что на сексе всё построено и устроено. Без него не было бы не только моих рассказов, но и вашей жены и дочери.   

                – К сожалению! – единственное, что могу сказать по этому поводу. – К глубочайшему моему сожалению.  

                – Но почему вы так настроены против секса, что даже Марту…    

                – Какую Марту? О какой Марте вы говорите? Вам знакома моя дочь? 

                – С чего вы взяли?  

                – Что взял?  

                – Будто я с нею знаком. 

                – Вы громко назвали её имя.  

                – Я назвал её имя? Вы что-то путаете. Мало чьё имя я мог назвать. Выходит, все, кого я назову, непременно ваши дочери? 

                – Вы меня совсем запутали. 

                – Давайте вернёмся к моим рассказам. Они вам понравились?  

                – Если честно, нет.  

                – Как бы там ни было, уверен, их публикация способна спасти вашу газету.  

                – Хотелось бы надеяться, хотя это против моих принципов.  

                – Принципы для вас дороже денег?  

                – Так было до сих пор, но принципы, не поддержанные материально, как выясняется,  пустой звук. Поэтому я и закрываю глаза. И всё же сама мысль, что ваши рассказы попадут в руки молоденькой девушки, она их прочтёт и…  

                – Марта?   

                – Что Марта?

                – Ничего Марта. Вы ослышались. Говорите об абстрактных девушках, а думаете о своей дочери. Неужели я сообщу ей нечто, о чём она не знала и даже не догадывалась?  В восемнадцать-то лет…  

                – Откуда вам известно, что ей восемнадцать? 

                – Кому? 

                – Марте. 

                – Сами сказали. 

                – Не припомню. 

                – Не сказали, но подумали. Я же не с потолка взял.     

                  – Не допущу, чтобы моя дочь…   

                – Раз вы так уверены в себе, то нечего беспокоится о чужих дочерях. Печатайте — и делу  конец. Вам нужен тираж, а подымут его непременно женщины. Именно они будут главными вашими читателями. Так уж они устроены, что в жизни их больше всего интересуют секс и деньги. За тем, кто в их представлении, обладает и тем и другим, пойдут хоть на край света.   

                – Именно такой вывод напрашивается после прочтения ваших изделий. И всё же, нельзя ли несколько смягчить?  

                – Я, как мне представляется, ничем не погрешил против истины. Стало быть, вы хотите смягчить истину? 

                – Истину, пожалуй, трогать не будем. Но некоторые откровенные эротические описания… Не обязательно натурально изображать, как женщина превращается в шлюху. Но если даже и так, разве она не может осознать ошибочность своего недостойного поведения и выйти счастливо замуж? 

                – Чтобы изменять мужу? 

                – Всякий раз, когда такая мысль придёт ей в голову, она могла бы пойти в церковь, исповедаться и помолиться. 

                  – А кто её туда поведет? Рассчитывать на меня нет смысла. Я могу повести женщину только в постель.  И давайте, наконец, выясним, чем вы больше озабочены, спасением своим или заблудших женщин?  

                – Нет, нет, спасать я намерен себя.  

                – Тогда печатайте. От читателей и спонсоров у вас не будет отбоя.

2.

                               

                – По-моему, твой отец, как бы сказать помягче, пришлёпнутый.  

                – Ты находишь? – Марта, самозабвенно ласкавшая тело возлюбленного, с трудом оторвалась от привычного занятия, заинтересованная услышанным. – Впрочем, раз ты пришёл к такому выводу, значит, у тебя имеется серьёзные на то основания. Я не собираюсь из-за такого пустяка спорить с моим повелителем. – И снова ушла с головой в прерванное было занятие. 

                – О. благодарю тебя, любимая! Как замечательно. Ты самая сексуальная женщина в мире. Жаль, что не устраиваются такие конкурсы. Если бы отец видел тебя сейчас… 

                – И что? Если он и впрямь, как ты утверждаешь, пришлёпнутый, ровным счётом ничего бы не понял. 

Борис  Иоселевич  

               

 
               

               

 
                                                                                                                                                                                                    

ОДИНОКИЙ ВИТЯЗЬ

ОДИНОКИЙ ВИТЯЗЬ

Не убегает от судьбы

И не торопится навстречу.

Уж сурмы всюду разнесли

Что он физически увечен.

И не вступая с этим в спор,

Покорно встретив неизбежность,

Вострит он разума топор,

Что просеку прорубит в вечность.

ПОТУТОРИН

Потуторин... Потуторин,

Написал пуды историй,

И ещё стихов пуды —

И это все его плоды.

Но, хотя  и плодоносен,

Сварлив, нахален и несносен,

И стихи его едки:

Ни любви в них, ни тоски.

Всё сатирит он, сатирит...

Запашок от них сортирный.

И мы скопом, мощью вечной,

Враз его очеловечим.

Результат пока не ясен,

Но мы в нём огонь угасим.

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Схватились в мёртвой хватке

Два скелета, 

Не ночью, не зимой,

А днём и среди лета.

Зубы оскалили,

Словами угрожают.

Оружье из чехлов

Поспешно вынимают.

Прицелились. Отмашка.

Залп. Другой.

Один — без головы,

А тот, что жив, — без ног.

Победу празднуют:

По смерти все — герои.

А обезноженный —

С медалью и запоем.

Историк отстучал

По клавишам науки: 

«Я точно предсказал...

А что? Узнают внуки!»

Им, бедным, выпало

Сносить миазмы мысли.

Как короток их путь,

И как длинен успех.

Но что поделаешь,

Мы, словно бы провисли,

Меж ложью праведной

И правдой для утех.

Борис Иоселевич

ЗДЕСЬ И ТАМ

ЗДЕСЬ И ТАМ

/ юмор 1989 года, но кто бы мог

подумать, что пригодится сегодня /

Знаем мы эти жидовские штучки —

разные Америки открывать и закрывать.

Вл. Маяковский  «Христофор Колумб»

                Ну да! Так я и думал! Я — ЗДЕСЬ, вы — ТАМ.

                ТАМ ужасно, но лучше, чем ЗДЕСЬ. ЗДЕСЬ прекрасно, но хуже, чем ТАМ.

                Вот шагает гражданин. Думаете, торопится на службу? Он направляется в посольство, не решив ещё, в какое.

                Гражданин в трауре. Ушла к другому красавица жена. Не по причине сексуального свойства, а потому, что другой — одной ногой уже ТАМ.

                Одна нога ещё не человек, но одной ТАМ — надёжнее, чем двумя ЗДЕСЬ.

                ЗДЕСЬ могут существовать исключительно радикалы, готовые ради кала сожрать дальнего своего, не пощадив и ближнего.

                Тёща у меня — радикал. Сосед — радикал. Начальник — радикал. А недавно в радикалы переметнулся известный либерал в надежде, что перепадёт и ему.

                Какие нужно иметь нервы, чтобы выдержать ЗДЕСЬ, когда все давно ТАМ. Иллюзия, будто на глобусе Украины найдётся место каждой божьей твари, сменилась уверенностью, что при политических землетрясениях наибольшую опасность представляют отряды спасителей.

                Простите, чьё это посольство? Ничуть не разочарован, поскольку ищу не выгоду, а убежище. Страна ваша и впрямь не Америка, но ведь и не Африка. Кстати, это наш Спаситель или ваш спасатель из отдела иммиграции? Тогда я за дамой в шортах. Уезжать не собираюсь, да и очередь не скоро подойдёт.

                ТАМ хорошо потому, что нас ЗДЕСЬ.

                ЗДЕСЬ — не как у людей, ТАМ — не как у нас.

                ТАМ — всё на продажу, ЗДЕСЬ — берегут на случай, если не подвезут гуманитарную помощь. Зато мы эстеты: солярку предпочитаем чистому бензину, а шипр приберегаем для почётных гостей.

                Мы существуем как бы внутри вестерна: мужчины чувствуют себя убитыми, женщины — изнасилованными, дети — брошенными.

                Выживаем на краденом, лечимся голодом, умираем на то, что нам задолжало государство. Увы, на государственный долг проще похоронить прекраснодушные мечты, чем бренное тело.

                Ночью охраняем себя от грабителей, а днём стережём очередь на самолёт, который не собьют ракетой «земля-воздух». А то, что самые нетерпеливые согласны быть сбитыми ЗДЕСЬ при условии, что упадут ТАМ, доказывает, что чувство ужаса сокращает большие расстояния куда стремительней, чем самые совершенные средства передвижения. И патриотическая шумиха по этому поводу столь же неуместна, как на поминках свадебный марш в честь вдовца. Сколько ни посыпай горчицу сахаром, мёда от этого не прибавится.

                Само собой, не все уедут. Не все доедут. Но и везунчики не почувствуют себя Колумбами, открывающими Америку. Причина тому, что в наше время великие географические перемещения совершаются не столько из естественного человеческого любопытства, сколько из осознания неустойчивости своего положение на земле, которую привык считать своей.

                Борис Иоселевич 

ИЗ ЛЮБВИ К ИСКУССТВУ

ИЗ ЛЮБВИ К ИСКУССТВУ

                Автора беспокоит, как бы читательницы / коль скоро таковые сыщутся /не упрекнули его в отсутствие новых мыслей. Но и старые не исчерпали себя, поскольку служат подтверждением общеизвестного: дар любви присущ исключительно женщинам, и мужчинам, без толку слоняющимся в крутых душевных лабиринтах, следовало бы, из чувства самосохранения, выбирать для любовных прогулок закоулки поудалённее. Исходя из этих соображений, автор передает слово своей героине, ибо осознаёт, что любая теоретическая посылка нуждается в практическом обосновании. А потому...

                Зовут меня Эмма. Друзей, называющих меня мадам Бовари /шутя, разумеется / нисколько не осуждаю, несмотря на очевидную двусмысленность сравнения. Их отношение ко мне искреннее. Да и тот факт, что после общения со мной они умудряются сохранять чувство юмора, многое говорит в их пользу. И всё же попытки разгадать меня оказались им не под силу. Обстоятельства сказываются на моём характере, но не объясняют его, а показная скромность способна сбить со следа самых проницательных психологов и физиономистов.

                Служу я в частном научном издательстве, хотя к самой науке имею такое же отношение, как к сотворению мира. Зато просиживаю за компьютером даже дополнительные часы, что позволяет хозяину изрядно экономить на хитрой кадровой политике. А поскольку на зарплату не живут даже конюх и его лошадь, приходится изворачиваться, ловчить, отталкивать одних, приспосабливаться к другим, а за третьих держаться мёртвой хваткой. Вегетарианцы, да будет вам известно, в борьбе за существование не побеждают. К тому же человек за компьютером бесправен, приходится печатать всякую галиматью — и это при моей любви к классической простоте и ясности. Но, как доказал мой скромный опыт, авторское самолюбие невозможно удержать в границах разумной достаточности.

                Иногда, правда, удаётся пообщаться с людьми, интеллект которых разнится от всего, что меня окружает, кажется, будто имеешь дело с жителями другой планеты. Но такие встречи случайны, а, главное, скоротечны. Не успеваешь вглядеться в лица, покрытые заботами, как пылью. Лишь молодой человек, с тощей романтической физиономией, проявил некоторую склонность к постоянству, как вскоре выяснилось, вполне прагматическую. Им оказался начинающий драматург Петя Клюков.

                Со свойственной новобранцам преувеличенной требовательностью к своему творчеству, Петя вынуждал меня помногу раз перепечатывать его творения — обязанность, не казавшаяся мне утомительной до той поры, пока жива была уверенность, что она будет оплачена. Но очень скоро я поняла, что нет большей глупости, чем связывать с людьми искусства надежду на материальное благополучие. Ведь даже компьютер оказался моему клиенту не по карману.

                Скажу больше, мне приходилось подкармливать будущего Шекспира, готового, подобно бродячему псу, поступиться голодной гордостью и принять, сулящую сытость, кость из чужих рук. Для женского сердца нет зрелища более сокрушающего, чем затравленный мужчина. В отчаянии я устремлялась к холодильнику в тайном предчувствии обнаружить в нём то, чего не клала, а когда это удавалось, делала широкий жест: « Кушать подано, господин Шекспир»! И не припомню, чтобы Петя отказывался от звания или угощения.

                И вот однажды Петя позвонил прежде, чем я успела наново перемолоть его рукописные каракули. Но, против обыкновения, не выказал неудовольствия, объявив, что всё, им написанное, ерунда, не стоящая затраченных мною усилий. Успокоив меня таким образом, неожиданно сообщил, что звонит из бара неподалеку, куда приглашает  на чашку кофе, тактично добавив при этом, что расходы берёт на себя.

                – Откуда у вас деньги? – удивилась я. – Вы пробились со своими пьесами на Бродвей? Тогда, прежде, чем шиковать, следовало бы заплатить по долговым обязательствам.

                Когда женщина бьёт наотмашь, редко рассчитывает силу удара. Сообразив это, я залепетала в извинение нечто невразумительное и запоздалое, но Петя, прямо-таки с садистским упоением принялся расковыривать рану, нанесённую его самолюбию.

                – Ваша правда, я неудачник. Но означает ли это, что для меня всё потеряно? Ведь тому, кому не посчастливилось, может ещё повезти. Не будем лишать себя тех немногих радостей, которые нам доступны. Сегодня день моего рождения, и ваше присутствие должно придать этому событию смысл, какой придают спектаклю зрители.

                Женская логика позволяет ориентироваться на местности, но ей не под силу открытие новых земель. Возможно, поэтому я и припозднилась с замужеством. Но всё дальнейшее я объясняю исключительно отсутствием логики, как таковой. Удачно избежав встречи с укоризненно-лукавым зеркалом, устремилась на зов, а спустя несколько минут мы с Петей сидели бок о бок за неубранным столиком бара.

                Предчувствовала ли я будущее? Отчасти. Но сказать того же о Пете не могу. Так не выглядит человек, понимающий, что, совершаемая им глупость, исправлению не подлежит. Поэтому, когда Петя поднес мою руку к губам и сказал: «Эмма, будьте бдительны! Я люблю вас!», улыбнулась поощрительно, а чтобы и вовсе раскрепостить, пролила, точно отмеренную дозу бальзама, на его исстрадавшуюся, в ожидании официальных похвал, душу:

                – Мне кажется, Петя, что вы, наконец, овладели искусством интриги, а это означает, что вашим пьесам суждена долгая сценическая судьба. Но избегайте патетики и длиннот, дабы не утомлять зрителей ожиданием финальной развязки.

                – Тогда последую совету Казановы, стараться быть как можно ближе к любимому телу.

                И он обнял меня. Но я оттолкнула его, потому что не люблю открытого проявления чувств в общественных местах.

                – И это всё?

                – Будьте моей женой!

                Реплика «под занавес» показалась мне великолепной, но я не торопилась покрывать её бурными аплодисментами. Слишком долго ждала я эту минуту, и было бы непростительной глупостью не постараться её продлить.

                – Говоря откровенно, Петя, в вашем предложении нет ничего шокирующего, – сказала я. – Вы смотритесь, а накормленного вас можно показывать широкой публике / к мнению которой я весьма чувствительна / без боязни нарваться на насмешки. Вопрос в другом, способны ли вы достойно исполнять роль главы семейства? Я готова, с экспериментальной целью, позволить вам опустошить моё сердце, но не кошелёк. Слишком дорогой ценой достаётся мне его содержимое. А посему, не благоразумнее ли отречься от этой, в сущности, нелепой затеи?

                – Дорогая Эмма, – он снова поднес мою руку к губам, – поверьте, мне самому происходящее кажется ужасным. Но где выход? Искусство требует не столько таланта, сколько умения ждать и выжидать. Но чего можно довыждаться, сидя на колу? Для этого надобен, по меньшей мере, расшатанный табурет. Так станьте, умоляю вас, моим табуретом.

                Единственное, что ещё способно поставить меня в тупик — искренность. Гордость восстала против принятия Петиного предложения, жалость — не позволила его отвергнуть. Не часто женщина оказывалась в столь щекотливой ситуации с тех пор, как браки перестали свершаться на небесах и обрели удобную договорную основу.

                – Чем вы докажите, Петя, что наш брак откроет вам двери в драматургию?

                – Ничем, – последовал ответ. – Но ваш отказ закроет их навсегда.

                Гостями на нашей свадьбе были сплетни друзей и сочувствие знакомых. Несмотря на столь трудное начало, в литературу Петя всё же пробился, хотя драматургом не стал, а на обложках книг, им написанных, значатся другие фамилии. В них Пете принадлежит литературная запись. А насколько ему удалось усовершенствовать своё мастерство, судите сами, прочитав мой рассказ...

                Борис Иоселевич

ИДИ И ПОЙ

ИДИ  И ПОЙ

                Едва начался концерт, как певец и любимец  муз Капитон Поцелуев перестал «слышать» рояль, а там и вовсе, прервав выступление, демонстративно покинул сцену.

                В зале возникло недоумение, за кулисами — паника. Примчался импресарио Брыкин и распростёрся на уровне лаковых штиблет тенора.

                – Капитоша, – не подымая седой головы мычал Брыкин, – тебе ли не знать, сколько трудов, праведных и не очень, положено на то, чтобы уболтать на тебя зрителей. Что же теперь, возвращать и ту небольшую сумму, которую удалось у них вырвать?

                Но Поцелуев оставался глух к увещеваниям работодателя.

                – Она меня не слушает, – твердил он. – Пришла на концерт, а ведёт себя, как на панели.

                – Ты о ком, объясни толком?

                – О девице в первом ряду. Я создаю музыкальный образ, стараюсь вовлечь слушателя в соучастие, а она оголилась ниже ватерлинии и каждому любопытно узнать, какая глубина за бортом.

                – Эх, моряк, – вздохнул Брыкин, – ты слишком много плавал в море иллюзий, а за это время на суше произошли необратимые изменения в морали. Обнажение вошло в моду и женщине не остаётся ничего другого, как ей соответствовать.

                – Плевать на моду, раз она помеха творчеству, – собачился Поцелуев. – Представь, вместо «люблю тебя сильно и страстно», я спел «еблю тебя». По счастью, никто не заметил, но только потому, что пялились на неё. Мне тоже не чуждо ничто человеческое, но и эрекция на сцене ни к чему.

                – Надо ли возбуждаться из-за какой-то глупицы, – разыгрывая простодушие, уламывал певца Брыкин. – Шлюшка она и в филармонии шлюшка. Разве современная молодёжь смыслит в искусстве? Ей подавай секс, желательно нетрадиционный. Но это печальное свидетельство общего упадка культуры ни коим образом не избавляет нас с тобой от условий контракта. А посему, страдалец ты мой Капитоша, иди и пой!

                И Брыкин нежно, но цепко ухватил сопротивляющегося певца за талию, неощутимо подталкивая его к сцене.

                – На чём, говоришь, тебя прервали? «Не искушай меня без нужды»? Обидно, замечательный романс, к тому же весьма актуален. Чем только не совращает нас жизнь: деньгами, славой и вот теперь женщиной. Но на эту... не хочу повторяться... не обращай внимания. Слишком много чести. И вообще, у артиста собственная гордость, а те, кому мы не по вкусу, пускай идут слушать стриптиз. У нас музыка, к тому же классическая.

                Доводы ли Брыкина или бессознательное /по Фрейду/ стремление к сексуальной цели подействовали на Поцелуева, только он позволил себя уломать.  Рабочий сцены, сунув в карман недоеденный гамбургер, помчался открывать занавес, а концертмейстер прошмыгнул к роялю, недобро вспоминая легкомысленную юношескую мечту о бескорыстном служении прекрасному.

                Вновь оказавшись на сцене, певец остолбенел. Взору его предстала пустынная нагота зала, в ближнем углу которого одиноким всадником маячила знакомая женская фигурка.

                – Куда подевались остальные? – не сдержался Поцелуев, хотя и считал недопустимым с эстетической точки зрения такого рода контакт исполнителя с залом во время концерта.

                – Были да сплыли, – отвечала виновница переполоха, охотно идя на сближение. – Исчезли, смылись, испарились растворились во мраке. Но осуждать их я бы не стала, поскольку намерения у них были самые чистые и честные. Думали кабаре и голые ножки, а у вас в буфете нет даже пива. Да и вы хороши, ушли не попрощавшись. Может это и по-английски, но нашим недолго и обидеться. 

                В нарушении законов столь блюдомой им эстетики, Поцелуев переместился со сцены в зал и тяжело опустился в кресло рядом с единственной уцелевшей зрительницей. К его удивлению, вблизи она вызывала исключительно положительные эмоции, чему в немалой степени способствовала попирающая нормы приличия открытость.  С трудом удерживая разгулявшееся воображение в пределах отведённых концертной программой, Поцелуев предпринял попытку защитить свои честь и достоинство, но решительно настроенная зрительница лишила его аргументацию привычной убедительности.

                – Зритель всегда прав, – поучала она ошалевшего вокалиста.– Он жаждет сиюминутного, а его пичкают вечностью. Особенно раздражают в классике любовные ахи и охи. Не проще ли сначала завалить избранный предмет на обе лопатки, уж после объясняться в любви. Когда женщине понятно, чего от неё хотят, с ней легче договориться. Никто не отрицает, психология колготок несопоставима с душевным миром фижм, турнюров и кринолинов. В ту пору на обнажение женщине требовалось куда больше времени, чем сегодня, может потому, что мужчины тогда были не столь торопливы. И только правило — плати и бери — не претерпело изменений.

– А мне казалось, что приходят на концерты исключительно из любви к искусству, – всё ещё трепыхался Поцелуев, хотя ясно осознавал, что акт о безоговорочной капитуляции будет им подписан. – Вот и сей в отсутствующих душах разумное, доброе вечное.

                – Это уж точно, – снисходительно согласилась собеседница, – и сеять не для кого и собирать урожай некому. И никаких шансов, что появятся всходы. Сужу по собственному опыту, /девушке стало жаль  и себя, и Поцелуева, почувствовав в нём такое же недоумение перед жизнью, в котором так долго пребывала сама /, как ни старалась быть на уровне, а выяснилось, что современности на меня наплевать. Так и живу от призрака до признака. От призрака надежды до признака, что надеяться не на что. Забросила учёбу. У родителей нет средств содержать меня в вузе. Всю наличность вбухали в поступление. Требуются спонсоры, а попадаются клиенты. Вот и кручусь волчком на запах денег. Опасно, но, кто не рисует, тот пьёт кефир. Что пью я? – девушка с любопытством поглядела на солиста, выглядевшего отнюдь не тем, кто способен утолить её жажду. – Зависит от того, кто угощает. Пистончики — жлобы, приходится брать за жабры. Бостончики, вроде вас, готовы отдать последнее, но не на них записано завещание, а доказывать по суду, что подписи поддельны, им не под силу. А «крыша» сама глядит, как бы урвать. 

                – Пистончики, бостончики, крыша... – растерялся Поцелуев. – Откуда такой лексикон? В бытность мою студентом...

                – Ещё бы Ломоносова вспомнили, – насмешливо ответила девушка. – А лексикон обычный, житейский.  Пистончики — лохи, безотказно выстреливающие на женские прелести, но забывающие заплатить за доступ в заповедные места; бостончики — старпёры, а крыша — отвечает за технику безопасности, хотя за несчастные случаи на производстве приходится расплачиваться самой пострадавшей.

                – Выходит, и вас занесло в филармонию случайным ветром? – пришёл к неутешительному  для артистического самолюбия выводу Поцелуев.

                – Уж никак не попутным, – рассмеялась собеседница, забавляясь наивностью певца.– Надеялась  оттянуться,  расслабиться, а у вас тут сплошные гаммы.     

               

                –Так зачем же вы тратились на билет?

                – А я не тратилась. Он  у клиента между купюр затесался.

                Кажется, впервые Поцелуев усомнился в том, что прежде представлялось ему незыблемым: в способность музыки изменять мир к лучшему. Услышав в ответ соболезнования, он по-настоящему был тронут их искренностью, а девушка, не догадываясь об этом, шла прямиком к цели, дабы компенсировать неудачу  зрительницы попыткой добиться успеха в качестве совратительницы.

                – Мне ли не знать, как непросто расставаться с мечтами. Нет ничего ужаснее непонимания. Из кожи лезешь, стараясь угодить, а клиент спокоен, как пульс покойника. Страдает профессиональная гордость. Но пересчитаешь наличные и успокоишься. А вам хорошо платят? У Майкла Джексона три замка в Штатах, а может и где-то ещё. Артист с пустым карманом все равно, что любовник с расстегнутой ширинкой на несостоявшемся свидании. Да вы не огорчайтесь, – продолжала она, – Пойте, а я послушаю. Заодно и вами займусь. Совсем запаршивели без женской ласки.

                Невнятно соображающий Поцелуев подал концертмейстеру знак и тот, испуганно прижался к клавишам. «Средь шумного бала, случайно»... – осторожно, словно пробираясь между осколками разбитого стекла, пел несчастный тенор, с очевидностью сознавая, что более печальной и, в тоже время, страшно заманчивой минуты в его жизни не было и, похоже, никогда не будет, а потому всеми силами стараясь не упустить её,  смирился и с пустым залом и юной шлюшкой в качестве утешительницы.

               

                Пока её резвые пальчики старательно продирались сквозь застёжку молнию к его набухшему фаллосу, Поцелуев старательно перебирал унылый репертуар, дивясь самонадеянности, с какой много лет отвергал малейшие намёки на необходимость обновления. Причиной тому было неистовое и потому нелепое поклонение теням забытых предков, когда обычное кислородное голодание принимается за вершинные достижения вокального мастерства.

                «Глупец»! – мысленно казнил себя Поцелуев, положив ладонь на покорно склонённую девичью головку. – Всегда мечтал о заваленной цветами сцене и женских восторгах, не подозревая, что женщина порой открывает рот не только для того, чтобы прокричать «браво»!

               

                Опять же мысленно, Поцелуев принялся раздевать девушку, дивясь лёгкости, с какой добровольно утрачивал контроль над своими поступками. «Тебя я увидел, но тайна»... Ерунда, откуда ей, тайне то есть, взяться? Всё опрощено и упрощено. Поцелуеву пришлось прибегнуть к насилию над здравым смыслом, убеждая себя, что ДАРЯЩАЯ НЕПРИВЫЧНОЕ НАСЛАЖДЕНИЕ в непривычном месте, в непривычное время и непривычным способом, создана для романсов Глинки и Чайковского. Иначе, какой смысл в самоотверженном служении искусству без тех редких проблесков удачи, которыми одаривает каждого, кто не сворачивает с избранного пути, хотя и осознаёт, как мало шансов на его преодоление.

Борис  Иоселевич

ТРИНАДЦАТЫЙ ГОЛ

ТРИНАДЦАТЫЙ  ГОЛ

Разбуженный, я не сразу вернулся в реальность, решив, что это очередной выпад тренера, и только вопрос  жены, словно пинок в зад, придал заторможенному сознанию  необходимое  ускорение.

– Тебе не спится,– удивился я,– с чего бы это?

– Ты помнишь нашу первую брачную ночь, единственную и неповторимую?

– Я не компьютер, дорогая, чтобы запоминать малейшие подробности семейной жизни. К тому же у нас, кроме той, было  немало других, ничем не хуже.

– Ночей много, а брачная — одна,– с сонным упрямством повторила жена, не скрывая обиду.

В зловещей  густой тишине я отчётливо расслышал её мысли, не предвещавшие мне столь необходимого ночного спокойствия.  Оценив безнадёжность ситуации, прибегаю к  единственной, хотя и запрещённой тренером, возможности компромисса. Как бы в порыве раскаяния, обнимаю и целую жену, обволакивая привычным словоблудием, прикрываясь которым, проникаю под ночную сорочку к  набухшему, словно почка, телу, по-хозяйски располагаюсь в нём, а на предостережение: «Ты делаешь мне больно», не тороплюсь применять обезболивающее средство.

– Больно не телу, а душе,– уточняет жена, косвенно подтверждая правильность моих действий.

Сколько хлопот с женскими душами, но я предпочитаю не зацикливаться  на философских аспектах секса, тем более,  что нежный её поцелуй красноречиво свидетельствует о полном, в данный конкретный момент, со мной единомыслии.

– Ты мной доволен, дорогой,– прижимается ко мне жена.

– Вполне.

– Ах, если бы так было всегда.

– Всегда?– удивленно приподымаюсь на локте, пытаясь разглядеть  в размытых темнотой чертах нечто, не замеченное прежде.– Ты хочешь, чтобы так было всегда? Но кому, как не тебе, должно быть известно, что ВСЕГДА у нас не получится. Потому, что нельзя. Не тебе. Тебе как раз можно. Ограничитель указывает на меня. Я спортсмен.  Футболист. У меня ответственейшие соревнования, которые, при удаче, принесут мне славу, а тебе столь желаемый достаток. Ублажать тебя всякий раз, когда ты пожелаешь, означало бы для меня утрату спортивной формы и, как следствие, перевод  в запасные, а то и вовсе изгнание из команды. Тогда, конечно, то, чего хочешь ты, будет ВСЕГДА, зато никогда не будет столько ВСЕГО, чтобы хватило НАВСЕГДА. Выбор за тобой. Я подчинюсь твоей воле.

Не сомневаясь, что зов плоти  уступит разумной достаточности не в ущерб нашему благополучию, в то же время недооценил  умение женщины извлекать максимум возможного даже из поражения, а потому не отреагировал своевременно  на каверзность её вопроса, легкомысленно восприняв его как попытку потянуть время или вообще уйти от ответа.

– А ты помнишь свой первый гол?

– Ещё бы!– воскликнул я, утратив элементарную осторожность.– Так, как если бы это произошло вчера, а не десять лет назад… Что с тобой, дорогая, опомнись!

– Го-о-л  по-о-мнишь,– захлёбывалась в истерике жена,– а брачную ночь  забы-ы-л!

 Осознав свой промах, лихорадочно ищу  оправдание, хотя бы отчасти выглядевшее убедительно: «Будь умницей,– бормочу я,– и согласись, что в моих словах нет ничего  обидного. За свою футбольную жизнь я забил всего тринадцать мячей… Неужели  ты предпочла бы такой счёт»?

Борис Иоселевич

ДВОЙНАЯ ОШИБКА

ДВОЙНАЯ ОШИБКА

...как и все мужчины, он был более красноречив

 в просьбах, чем в выражениях благодарности.

 Проспер Мериме «Двойная ошибка».

                Зима выдалась снежная. Трамваи, словно озябшие олени, стояли уткнувшись рогами в небо, и, случалось, что Татьяна возвращалась домой лишь к концу вечернего фильма такой уставшей, что, даже не притрагиваясь к ужину, старательно и любовно приготовленного мужем, полковником в отставке, отправлялась на боковую.

                Однажды, когда она особенно долго мёрзла на заполненной народом трамвайной остановке, укутанная метелью, как саваном, возле притормозила машина явно не отечественного производства, судя по непривычным для глаза формам, и, из раскрывшейся дверцы, чей-то голос властно позвал:

                – Садитесь, девушка, подвезу!

               

                – Я не тороплюсь, – ответила Татьяна, не двигаясь с места.

                И хотя голос по-прежнему не казался Татьяне знакомым,  но зато проявлял настойчивость, она на какое-то мгновение утратила бдительность и, мысленно чертыхнувшись, протиснулась в салон, не предприняв попытки стряхнуть облепивший её снег.

                – Я оттаю, и у вас тут будет потоп, – сказала она, умащиваясь рядом с водителем.

                И тут же узнала его. Это был Максим Столяров, бывший её соученик, во всё время учёбы, не скрывавший своего к ней интереса. Максим был, по мнению Татьяны-школьницы, до неприличия красив, девчонки висли у него на шее, как платья на плечиках, но его глупость была так велика, что Татьяна, несмотря на чисто женскую приверженность ко всему, что радует глаза и чувства, не умела пересилить своего к нему пренебрежения.

                После школы они не видались. Татьяна закончила с отличием университет, биологический факультет, а о Максиме ей доводилось слышать мимоходом, но такие невероятные вещи, которые женщина, даже не доверяя, воспринимает с интересом. Так её уверяли, будто он, не умевший на уроках связать подлежащее со сказуемым, тем не менее, поступил в институт международных отношений, по окончании которого послан был в посольство в одной из арабских стран, и что о нём даже писали в прессе, как об участнике важных переговоров то ли в связи с покупкой арабами наших матрёшек, то ли в связи с приобретением у них бананов. И вдруг эта встреча, если и не затронувшая её женское естество, то уж наверняка возбудившая любопытство.

                Как-то так получилось /скорее всего, по предложению Максима/, что они решили провести этот вечер вместе. Поговорить. Предаться воспоминаниям. В конце концов, сейчас она не была столь непоколебимо уверена в том, что ум — основное достоинство мужчины хотя бы потому, что по-настоящему он приобретается с возрастом, особенно у красавцев.

                Ехать к Максиму домой Татьяна категорически отказалась, но согласилась, не без приличествующих случаю колебаний, на ресторан. Тем более, что ресторан был престижный, лучший в городе, попасть в который могла лишь благодаря случаю, а посему упрямиться, когда такой случай представился, не имело смысла.

                По отношению швейцара к посетителю можно судить о значительности «гостя», поскольку метрдотель и официанты лишь подтверждают его мнение. Максим был встречен по-королевски: с поклонами, перемеживающимися лестью, и лестью, перемеживающейся поклонами. В ритуал встречи, само собой, была вовлечена и Татьяна. А потому, когда они расположились в отдельном кабинете, и официант отправился исполнять заказ, Татьяна, стараясь выглядеть ироничной, сказала, что впервые в жизни почувствовала себя не то, чтобы человеком с большой буквы, а, скажем так, очень важной персоной.

                – Ничего удивительного, – приосанился Максим. – Такой ты и являешься на самом деле. Я считаю приятным совпадением, что твоя значительность проявилась в моём присутствии.

                « А он не такой уж дурак, как мне казалось прежде», – подумалось Татьяне. И она, впервые с момента встречи, спокойно и радостно поглядела ему в глаза, а судя по улыбке, такой же спокойной и радостной, с её души свалился немалой тяжести камень.

                С каждой минутой Татьяна чувствовала себя лучше и свободнее, и всё реже и реже занимали её мысли о муже, ожидавшем её с остывшим ужином. Видимо, вместе с предубеждением по отношению к Максиму, с которым она, как это обычно случается с женщинами, рассталась легко и охотно, по отношению к мужу оно только возросло и даже ожесточилось.  После нескольких неудачных любовных историй, оставивших шрамы не только на теле, но и в душе, Татьяна решила, что предложение полковника в отставке Цыплакова именно та тихая гавань, где её лодка с пробитым днищем окажется вытащенной на спасительный берег, позволив ей таким образом избежать погружения на дно. Впрочем, ресторан — не место, где следует думать о неприятном. От обилия еды, не утяжелявшей желудок, от вина, приятно волновавшем кровь и вызывавшем не менее приятное головокружение, она сделалась весёлой и, что ей вовсе не было свойственно, легкомысленной. Она заставила Максима рассказать о своей заграничной жизни и несколько штрихов, связанных с бытом и нравом восточных женщин, явно заинтересовали её, хотя, как ей показалось, интерес этот ловко сумела скрыть. Потом потянула Максима танцевать. Танцором он оказался отменным. «Сразу видна, – подольстилась к нему Татьяна, – заграничная штучка». А он, как и следовало ожидать, воспринял  её восхищение без тени самодовольства и удивления. Танцуя, он словно нянчил партнёршу в своих объятиях, и Татьяна, разнежившись, подумала о чём-то таком, что устыдило её и заставило покраснеть, на что, впрочем, Максим не обратил ни малейшего внимания. Когда они покидали ресторан, Максим сунул в руку швейцару столько, что бедняга, со всех сил стараясь удержаться на обледеневшем тротуаре, проводил их до самой машины, оставленной довольно далеко.

                Пока прогревался двигатель, оба сидели молча, осмысливая происшедшее, потом Максим протянул к ней руку, взял за воротник не самого модного пальто, приблизил её лицо к своему и поцеловал. Татьяна почти инстинктивно попыталась сначала его оттолкнуть, а когда  не удалось, сама прижалась к нему, вложив в свой ответ всю накопившуюся в её сердце благодарность за подаренный вечер. Опомнились оба лишь тогда, когда кто-то, смеясь, заглянул в салон через ветровое стекло.

                Татьяна попросила Максима остановиться примерно за полквартала от дома. Часы показывали далеко за полночь. Улица, на всём своём протяжении, была темна, чем-то напоминая человека, спящего без сновидений. Наконец, Татьяна произнесла:

                – Мне пора.

               

                – Пора, – согласился Максим и спокойным жестом стал расстёгивать на ней пальто. Она не сопротивлялась. Ей почему-то страстно захотелось узнать, что последует за этим, и только тогда, когда тело её удовлетворилось ожидаемым, вопросы отпали сами собой и ничего, кроме острого, как сладкая боль, желания уже не осталось.

                Когда она уходила, Максим не проявил ни малейшего намерения показать, что всё происшедшее было для него чем-то большим, нежели, пусть и приятной, но всё-таки обыденной случайностью. Он терпеливо выждал, пока она приведёт себя в порядок, но, не дождавшись пока дойдёт до своего подъезда, сразу тронулся с места.

                Дома она прошла мимо ожидавшего объяснений мужа, как если бы его не существовало в природе, и этого было достаточно, чтобы сбить с толку отставного военного, привыкшего исполнять приказы, если нет возможности отдавать их самому.

                Борис  Иоселевич