АВТОХАРАКТЕРИСТИКА

АВТОХАРАКТЕРИСТИКА

на писателя-одиночку Варфоломея Курдыкина

для предъявления в компетентные органы любого российского

писательского Союза в надежде на получение литературного гражданства

Как у Шевченко, у меня было трудное детство.

Как Горький, босяковал и ничему не учился.

Как Пушкин, страдаю от уродства.

Как Салтыков-Щедрин, угрюм и злобен.

Как Достоевский, сидел в тюрьме.

Как Чехов, замучен геморроем.

Как Чернышевский, не по своей воле жил в Сибири.

Как Куприн, изучал притоны.

Как Конан-Дойль, курю трубку.

Как Стендаль, чувствую себя импотентом.

Как Уайльд, ударился в гомосексуализм.

Как Шолохов, не оставляю после себя черновиков.

Как Золя, готов обвинять всех и каждого.

Как у Тургенева, у меня своя Виардо.

Как Маяковский, хотел бы жить и умереть в Париже,

если не получу вид на жительство в Москве.

Как Грибоедов, являюсь автором единственного произведения,

краткое изложение которого предлагаю вашему вниманию.

С подлинным верно, Варфоломей Курдыкин

О ПИСАТЕЛЬСКОМ ТЕЛЕ

В теле писателя гнездиться нечто такое,

о чём сам он не догадывается, а врачи,

догадываясь, не умеют объяснить толком.

                                                                                                              Гиппократ «Записки о творческом бесплодии».

                Писать трудно. Выдавишь из трупа воображения каплю никотина в надежде убить лошадь искусства, а после спохватываешься, что она, лошадь то есть, тянет  туда, не знаешь куда, зато твёрдо уверен в невозможности возвращения. Из лабиринта, умысленного пагубной страстью, никто никогда не выходил добровольно. Из него выносят, но уже не тебя, а маску, небрежно напяленную на опустошенную душу.


                Писать сложно. До тебя заполнены все страницы в Книге Судеб и на твою долю достаётся то немногое, что Господь решается доверить неудачникам: повторять пройденное, строго придерживаясь синтаксического единомыслия и орфографического постоянства. Малейший намёк на своеволие карается отлучением. К чему бы ни прикоснулась рука отступника, к тарелке супа или к женщине, всё превращается в радионуклидную пыль неудачи, убивающую творческую прыть.

                Писать голодно. Оголодавшая мысль не придумает азбуку Морзе, ей бы осознать сущее как собственное. Случается, правда, что муки голода принимают за муки творчества и мученика объявляют гением, но только для того, чтобы снять урожай с посеянного, забыв о сеяльщике.

                Писать противно. Подташнивает, как при качке, во рту горечь, в мозгах сумбур вместо музыки творчества. Из этой, некогда пылающей надеждами печи, не выдать ни кренделька таланта, ни сухарика удачи.

                Писать бессмысленно. Если в начале пути наивно надеешься на помощь вдохновения, то очень скоро выясняется, спасает оно, как подвал во время наводнения, и зависит от него так же мало, как дождь в пустыне от молитвы бедуина.

                А потому, когда пишущий эти строки обнаруживает признаки знакомой болезни у другого, по инерции суёт руку в дырявый карман и сумму, в нём обнаруженную, передаёт, не считая, в знак искупления за прошлые вины, хотя и не переросшие в грехи, но томящие сердце многопудовой тяжестью сожалений и сочувствия.

                Врачи, не обещая спасения, настаивают на пересадке…

               

Борис  Иоселевич