ГАЛАНТНОЕ ПАРИ

ГАЛАНТНОЕ ПАРИ

/по мотивам средневековых фаблио/

                Некая молодая и симпатичная дама, жена нового русского, казалось, должна была чувствовать себя счастливицей, но счастье, как выяснилось, не в количестве денег, а в качестве их использования, но о каком качестве можно говорить, когда муж, увлёкшись бизнесом и всем, что с ним связано, напрочь позабыл о жене. А ведь она, как и проводимые им финансовые операции, нуждалась во всестороннем внимании, ибо, женщины и деньги, как вино, которое хочешь пить постоянно.

                Как и положено нуворишу, муж считал, что за деньгами нужен глаз да глаз, тогда как жена, подобно всякой недвижимости, никуда не денется, пока деньги у него в кармане. И сделал этот тезис своим жизненным кредо. А бедняжка, осознавая, что конкуренция ей не под силу, разрывалась между чувством долга и желаниями, смущающими душу, забываясь в тяжёлых эротических снах, только будоражащих нервы, но не дающих отдохновения телу. Надо ли удивляться, что с некоторых пор главной её заботой стало совершить какое-нибудь пикантное любовное приключение.

                Казалось бы, сказано — сделано. Женщина хочет, а уж самцы сами набегают на запах её желания. Но охочие / а такие несомненно были / вели себя весьма осмотрительно. По нынешним временам, те, кто занят деланием денег, оберегают своё имущество так же строго, как  музеи произведения искусства. Естественно, ловеласы, мысленно облизываясь, уподоблялись известной лисе, успокаивающей себя тем, что виноград слишком зелен и не пригоден в качестве лакомства. И только один молодой человек, из тех, кому нечего терять, а найти можно всё, решился на риск, не столько влюбившись в страдалицу, сколько почувствовав возможность отомстить миру богатых за пренебрежение к своей персоне.

                Как обычно случается с бедными, но гордыми, у охотника за сокровищами, оказалось достаточно ума и красноречия, дабы обратить на себя внимание интересующей его особы. Умело притворяясь влюблённым, он сумел опутать, не находящую выхода страсть, туманом понимания и сочувствия, — приём, действующий столь же безотказно, как хлеб на голодного. Удивительно ли, что на одной из тусовок, куда богатые собираются для решения своих финансовых дел, а бедным, чтобы оказаться в числе приглашённых, приходится проявлять сверхизобретательность, молодой человек, воспользовавшись тем, что муж предпочёл жене  карточный столик в компании  себе подобных, заговорил с ней, обворожил, давно не слыхавшую ласкового мужского слова, отработанным красноречием, увлёк смелыми намёками и, наконец, открытым текстом произнёс  то, чего всего больше желала услышать оскорблённая и покинутая.

                – Вижу, вы страдаете, – сказал обольститель, – и даже догадываюсь о причинах этого. До сих пор я был высокого мнения о вашем супруге, но теперь  осознал свою ошибку. Пренебречь вами,  значит быть не просто глупцом, а непроходимо тупым. И он вполне заслуживает того, чтобы мы с вами наставили ему рога.

                Слушавшая его речи улыбалась, но совратитель ещё не решил, относилась ли улыбка к его намерениям как поощрение, или  всего лишь выражала снисхождение, с каким обыкновенно оценивают женщины усилия не в меру ретивого донжуана, за которыми нет ничего, кроме пустой похвальбы. Но отступить, значило бы потерять всё, чего не приобрёл, а потому продолжал упорно продвигаться к цели, памятуя, что женщины, особенно ущемлённые, предпочитают реальности мечту, и он, чтобы не проиграть, обязан предъявить аргументы, кажущиеся неотразимыми. И только тогда почувствовал под ногами твёрдую почву, когда, казалось бы, невнимательная  слушательница,  произнесла:

                – Вопрос не в том, верю я или нет. Главное, чтобы вы сами верили тому, что говорите. Нынешние мужчины так слабы, что не способны претворить свои желания в действия.

                Герою нашего правдивого повествования понадобилось некоторое время, чтобы опомниться от изумления: всё равно, как если бы заговорила валаамова ослица. Но, по счастью, находчивость не оставила его в это решающее, для промысленного им действа, мгновения.

                – Вы нанесли мне удар ниже пояса, – скромно признался он, не подозревая, что тем самым, окончательно утвердил даму в серьёзности своих намерений. – У меня две возможности: одна — бежать с поля любовной битвы быстрее лани, другая — доказать несправедливость ваших  не то подозрений, не то обвинений. Заметьте,  речь не обо всех мужчинах /не исключаю, что по отношению ко многим из нас вы правы /, что же касается меня, то счёл бы себя обесчещенным, не доказав обратного. А потому предлагаю вам пари. Вы готовы его принять?

                – Я принимаю только то, что доступно моему пониманию.

                – То есть, от меры его сложности? Но вступая в воду, приходится плыть. Я вызываю вас на поединок, как в древние времена богатыри. Вы и я встретимся в открытом и честном любовном бою, и победит тот, кто первым признает своё поражение. И при этом приз, предназначенный победителю, должен быть достаточно высоким, дыбы  оправдать затраченные усилия. В случае своего проигрыша, я / он прошептал ей на ухо нечто такое, отчего она вздрогнула и, покраснев, пристально поглядела на него/, а проиграете вы, моё вознаграждение определите сами. В конце концов, поверженный всегда сможет найти утешение в олимпийском девизе: важна не победа, а участие.

                Место встречи определено было у дамы. Помешать задуманному ничто не могло, поскольку супруг чаще ночевал в гостиницах, чем дома. А тут как раз уезжал на довольно долгий срок за границу, куда приманила его обещанием выгодного контракта крупная финансовая акула. Так что у отчаянных заговорщиков оказалось достаточно времени для осуществления задуманного.

                Оказавшись в постели, наши ратоборцы набросились друг на друга с тем большим задором, что обретение природных радостей сопровождалось спортивным азартом. Дама, вынужденная слишком долго пребывать в мире сексуальных фантазий, получив возможность воплотить их на практике, оказалась неутомимой выдумщицей. Позы и положения, ею изобретаемые, ввергли бы в транс самого Казанову, но в наше время молодые его последователи  не столь наивны, как самый умудрённый ловелас минувших веков. Партнёр ничему не выказывал своего удивления, а лишь всеми силами старался сохранять присутствие духа, не позволяя противоборствующей стороне, догадаться, сколь близка она к победе.

                Сначала задуманное ему удавалось, во всяком случае, у дамы его тела тоже мелькала похожая мысль, что доказывало честную оценку собственных сил, когда обе тяжущиеся стороны одинаково достойны лаврового венка, независимо от исхода сражения. Но это взгляд со стороны. Зато прелестная участница, хотя  не могла не нарадоваться очевидному  свидетельству неиссякающей мужской мощи, посланной ей самим провидением в награду за многолетние моральные протори и физические убытки, но мысль о возможном поражении никогда не казалась ей столь унизительной, ибо гордость женщины, уязвлённая вынужденным компромиссом, требовала единственного в этой ситуации оправдания, которое достигалось только победой.

                Главным своим оружием в осуществлении задуманного, она избрала быстроту и натиск, стараясь не оставлять напарнику времени на размышление и отдых. Её руки, груди и бёдра неустанно провоцировали партнёра к недержанию спермы, при том, что заправлять эту «машину любви» не спешила. А между тем, опустошённый холодильник, не привыкший к столь наглому к себе отношению, стоял с отвисшей от удивления челюстью, тогда как дверцы бара жалобно скрипели при виде пустых и, следовательно, бесполезных бутылок, некогда считавшихся гордостью его коллекции.

                Спустя шесть часов от начала, грандиозная битва полов была естественным образом приостановлена. Тяжело дыша и разбросав руки, «гигант секса», лежал в постели без признаков каких-либо чувственных проявлений, а соперница, не менее утомлённая, привалилась к его плечу, и слёзы / усталости или удовлетворения, оставляю определить самим читателям / текли, по светящемуся от счастья, лицу.

                Как долго продолжался их тяжкий, не менее чем «работа», сон, сказать не берусь. Время, проведенное в забытьи, не подлежит учёту. Для тех, кто постарше и послабее, подобное испытание вполне могло завершиться летальным исходом, но, у наших персонажей оказалось достаточно ресурсов сил и молодости, дабы  избежать непоправимого.

               

                Когда же, наконец, они снова обрели сознание, то вместо взаимных ласк, пустились в рассуждения, более всего их занимавшие, о победителе. Каждая из сторон считала таковым себя, поскольку никто из них не произнёс ключевого слова «сдаюсь». Женская половина конфликта привычно обнаружила полное отсутствие логического мышления, зато мужская — обрушила на свою визави лавину фактов и доказательств, свидетельствующих о присутствии такового.

                – Подумайте сами, – разглагольствовал самец, заимствуя официальный тон и прикасаясь безразличным поцелуем к обнажённой груди самочки, – можно ли считать проигравшим того, кто к исходу шестого часа сражения, не будучи обеспечен достаточным количеством провианта и боезапасов, не упал замертво. В такой ситуации от самого Александра Македонского полетели бы пух и перья, тогда как я, не просто выстоял, но ещё способен подобрать трофеи, оставшиеся без присмотра на поле сражения. – И, как бы в доказательство сказанного, его рука бестрепетно проникла в чуткую, как сторожевой пёс, вагину.

                По инерции любовники ещё долгое время продолжали препираться, так что их последующие встречи больше походили на словесные поединки, чем на телесные. Но, в конце концов, в приисках выхода, как им казалось, из безвыходного положения, решено было обратиться к третейскому судье, чьё мнение тяжущиеся стороны обязались принять без прекословия. И, как ни удивительно, хотя и не без споров, сошлись на том, что таким арбитром станет обманутый супруг, вернувшийся из-за границы в отличном настроении в предвидении прибыли от заключённой сделки.

                Поначалу дама отнеслась весьма подозрительно к такому выбору, не ею предложенному, но последовавшее затем успокоение, что ни при каком раскладе это не отразиться на её безупречной репутации, а напротив, развеет сомнения мужа, если таковые у него были, когда узнает, что в его отсутствие жена занималась не интеллектуальными играми.  Согласие последовало и на первой же тусовке, где снова оказалась наша троица, представила мужу любовника под дурно пахнущим соусом друга детства, якобы случайно встреченного. Понятно, что и в детстве у женщин бывают амуры, но муж, отвлечённый от мыслей о деньгах, не нашёл в себе возможности сосредоточиться на подозрениях, доказав тем самым, что вранье обыкновенно больше походит на правду, чем сама правда.

                Мужчины проявили друг к другу явную симпатию и однажды, за ресторанным столиком, между двумя рюмками коньяка после обильного ужина, любовник поведал мужу любовницы о возникшем между ними споре, не подлежащем разрешению без третьей, незаинтересованной, стороны.

                – Что ж, – самодовольно произнёс, замороченный мыслями о прибылях, но явно гордясь отведённоё ему ролью, – готов оказать вам посильное содействие. Вообще-то с женщинами лучше не спорить, потому что они всегда правы, кроме тех случаев, когда их правота не доказана.

                – А теперь ближе к телу, – удовлетворённо подвёл итог соглашения наш наглец.

                После таких слов спорщица побледнела и так поглядела на любовника, что любой другой на его месте стал бы заикаться, но тот, как ни в чём ни бывало, продолжал:

                – Видишь ли, во время твоего отсутствия я просвещал прекрасную Елену по исторической части, рассказывая ей о походе непобедимого Александра Македонского к Индийскому океану. Не осуществив  в Индии своих завоевательских намерений, он вынужден был убраться восвояси, и она утверждает, что после такой неудачи было бы не только несправедливо, но и глупо оставлять за ним титул непобедимого.

               

                – А какая причина, позволь узнать, помешала осуществлению его замыслов?

                – Обычная нерасторопность хозяйственников. Не подвезли вовремя амуницию и продовольствие.

                – Я целиком и полностью на твоей стороне, – поддержал любовника жены великодушный муж. – Подобное встречается в жизни замечательных людей сплошь и рядом. Не подумайте, будто я причисляю и себя к сонму таковых, но кому, как не мне знать, сколь часто завхозы стоят на пути гениальных идей. Поэтому  я поддерживаю мнение, что проиграл битву не Александр, а его окружение, возможно даже заинтересованное в таком исходе.

                Сам того не подозревая, муж способствовал поражению супруги, а той ничего не оставалось, как согласиться с вынесенным приговором. Так настырный искатель счастья стал обладателем приза, сущность коего осталась невыясненной, но, судя по довольной физиономии, вполне его удовлетворившая.

                Борис  Иоселевич

               

                

НЕСКОЛЬКО НЕИСПОЛЬЗОВАННЫХ СЦЕН "ГОРЯ ОТ УМА"

НЕСКОЛЬКО НЕИСПОЛЬЗОВАННЫХ СЦЕН 

ИЗ КОМЕДИИ ГРИБОЕДОВА «ГОРЕ ОТ УМА»,

 в предвидении возможного их запрета цензурой по причине  фривольного содержания, могущего нанести моральный ущерб облику молодых девиц и репутации замужних дам, и потому не включённых в основной корпус великого произведения.

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Лиза, Фамусов, потом Софья

ЛИЗА

Ах, барин!

ФАМУСОВ

Барин, да! Похоже, не меня ждала, плутовка!

ЛИЗА

Я по хозяйству занята,

Не ведая, что вы сегодня дома.

ФАМУСОВ

/ в сторону/

Скромна, но ничего кроме,

Мужчин и секса на уме.

/Лизе/

И пользуешься сим?

ЛИЗА

Как можно!

ФАМУСОВ

Знать можно, коли говорим!

Не всякий раз тебя врасплох застанешь,

Иной раз пальцем в небо ткнёшь,

Иной — без доказательств — не достанешь,

Переиначишь или обсмеешь...
Да ты в готовности во всякий час:

Когда ни погляжу, вся светишься, как солнце,
Как будто кто-то проходил сейчас

И заглянул в раскрытое оконце.

ЛИЗА

/заслоняет окно /

Наверно, это были вы.

ФАМУСОВ

Утешила, чёрт побери!

Ведь всякий раз, когда с тобой видаюсь,

Я ощущаю горечь и печаль, что не могу

Вот так вот, невзначай /валит Лизу на диван/

Задрать твою немятую юбчонку и попочке

Работу преподнесть...

ЛИЗА

За чем же стало? Я почту за честь!

ФАМУСОВ

Чтож, если вправду честь тебе дороже,

Мне подмоги половчее и строже

Исполнить долг, накладок избежав,

В твой монастырь доставить мой устав.

Я подустал. Не молод я, конечно.

Всё сладкое — в мгновенье быстротечном,

Но пока течка и пока я тут,

Я прежний — молодой и дерзкий — плут.

Вбегает Софья

СОФЬЯ

Ах, батюшка!

ФАМУСОВ

Стучать извольте-с! Вот шутиха!

/неохотно отпускает Лизу/

А коль вошли, не подымайте шум.

Пусть я не безупречен, но ведь толку     

В моём изобличенье чуть.

Да и не вижу в том своей вины...

К тому же, кто поверит ветрогонке?

СОФЬЯ

Не вы ль учили нас, что девушки должны...

ФАМУСОВ

Ах, как мы восприимчивы и тонки!

СОФЬЯ

Нам часто кажется, что любим мы любовь...

ФАМУСОВ

Хоть и не это вам бывает нужно.

СОФЬЯ

Вы правы, батюшка, надеждою живём,

Что скрасит нам, пускай не жизнь, но ужин.

ФАМУСОВ

И скрашивай! Не запрещаю я

В пределах установленных приличий.

Возьми Молчалина. Пусть Чацкий... иногда,

В постели не чинов важно отличье.
А важно, чтоб себя позволив совратить,

На домогательства ответив благосклонно,
Отдайся, но не в жертву, а как приз,

Оплаченный вперёд и безусловно.

СЦЕНА  ВТОРАЯ

Фамусов, Чацкий

ФАМУСОВ

Не бормочи, а говори как есть.

Вот дочь моя. Вот ты, который здесь.

Не для того мне уши забиваешь,

Чтоб коротать со мною вечера.

Едва, уверен я, уйду в опочивальню,

Как ты у Софьи — в два прыжка...

ЧАЦКИЙ

Поверите ль?

ФАМУСОВ

Мне верить ни к чему!

Известны досконально все уловки.

Вдруг в череде страстей рука отыщет грудь,

Потом задержится ещё на чём-нибудь,

Пока не изъяснит все тайны у девчонки.

/сморкается/

Не мне тебя винить.

Сам прежде был таков

Пока лета меня не укротили.

Но наперёд скажу,

Дабы не тратить слов,

И чтоб надежды не язвили:

Я Софью берегу для лучших перемен

И отдавать «за так» не собираюсь.

Измерь умом тебе отпущенный предел,

Не гоношись, а то ведь постараюсь

Не поглядеть, что ты и кто таков,

А угощу пинком, чтоб снова, брат, в Париже

Вкус к ихним добросердкам приобрёл,

Хоть, после наших, те покажутся пожиже.

Но дочь свою отдам, хоть знаю наперёд,

Что будут толковать глупцы и лицемеры,

Тому, кто больше даст, но будет сам урод,

Наглец, подлец иль педераст, к примеру.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

СОФЬЯ И МОЛЧАЛИН

СОФЬЯ

Мы здесь одне. Я рада нашей встрече.

Дрожите вы? Нет, это не упрёк.

Но с беспокойством нам не будет легче,

Расслабьтесь и отдайтесь на поток.

Нас Лиза стережёт. Во всём ей доверяю.

Она прикроет нас не телом, так умом.

Смелее будьте, кто об нас узнает,

Когда сейчас грех на душу возьмём.

/Молчалин невнятно бормочет/

Меня смущает, друг мой, ваш упрёк...

Да, я смела, но выхода не вижу.

Будь вы смелей, я б удержала ток,

По силе равного ему я не предвижу.

/Молчалин испуган/

Берите же!  Такие вот дары

Нам, женщинам, разбрасывать негоже.

Я нынче исключенье... До зари

Сниму с души всё, что её тревожит.

Раздевается

МОЛЧАЛИН

Конечно, вам пристало смелой быть.

Вы — госпожа. Я — раб, как конь стреножен.

Мне радость обещаете, увы,

Но горечь-то, пожалуй, тоже.

СОФЬЯ

Но кто пугает вас, мой батюшка?

Старик от жизни взял своё уже как будто.

МОЛЧАЛИН

И потому он бдителен, как тигр,

И нам не провести такого плута.

Прощенья нет тому, кто покуситься смог

На дочери любимой добродетель...

СОФЬЯ

Я рассержусь, коль трудно вам понять,

Что нужен мне любовник, не радетель.

Принуждает.

СЦЕНА ЧЕТВЁРТАЯ

МОЛЧАЛИН, ЛИЗА, потом СОФЬЯ

МОЛЧАЛИН

Сударушка! Мечта души моей!

Я рад несказанно. Я счастлив.

Просто чудо, что здесь, в потёмках,

Мы с тобой одне и нет свидетелей

Страстей и даже блуда.

/обнимает/

ЛИЗА

Не забывайтесь, сударь, я служу,

И госпожа моя...

МОЛЧАЛИН

О госпоже ни слова, надоело.

Печальной кралею её зову —

Мне до неё нет никакого дела.

/Софья входит и притаивается/

ЛИЗА

/одновременно прижимается и отбивается /

Развратник вы, но с честию моей

Вам совладать, похоже, не под силу.

МОЛЧАЛИН

Ах, боже мой, мне не перечь теперь,

Когда я чувствую в себе мужскую силу.

ЛИЗА

/почти сдаваясь/

Но, но, крамольник! Хват! Бессмертный грех!

Твоя рука меж ног моих намокнет.

Ну, право, что за человек:

Он не берёт того, кто по нём сохнет.

МОЛЧАЛИН

Опять о Софье ты? Ну, вот ещё, бедося!

Да я её, когда хочу, имею.

Она — не ты, не принуждает к спросу,

И всю себя ввела в моё владенье.

СОФЬЯ

/появляется/

Ах ты, охальник! Шут! Подонок! Хлюст!

Тебя «дала» от чистоты сердечной.

Ты взял — и выплюнул, поправ девичью честь...

МОЛЧАЛИН

Умерьтесь, Софьюшка, вы сердитесь впустую,

Окромя чести, много чего есть,

Ведь жизнь вам скрашивал я холостую, 

Зато в замужестве вы — опытный пловец.

СОФЬЯ

Подумаешь, заносчивый любитель,

Творить с наивной девой чудеса...

МОЛЧАЛИН

По совести сказать, я ваш родитель:

Отец — дал жизнь, я вам  — её права.

А потому давайте полюбовно

Разделим наши чувства и труды: 

Как прежде буду угождать вам столько,

Насколько хватит нам полнейшей тьмы.

А на свету, уж будьте так любезны,

Всё, что останется, я Лизаньке отдам.

И обе вы пребудете в невестах,

До той поры, как  я согласье дам...

Обе вздыхают, но соглашаются.

Борис Иоселевич

ПОСЛЕДНЕЕ УСИЛИЕ ЛЮБВИ

ПОСЛЕДНЕЕ  УСИЛИЕ  ЛЮБВИ

                Мужчина, способный три дня и три ночи любить одну женщину, ничуть её при этом не разочаровав, достоин тех немногих подробностей, о которых пойдёт речь ниже.

                Звали его Василием... Васей... Васильком... И три ночи в его жизни были единственными, целиком посвящённые женщине. Обычно сутки свои он тратил на совершенствование  разных способов отъёма денег у населения, которые, со времён Остапа Бендера, усовершенствовались не менее, чем ракеты носители после запуска первого искусственного спутника земли.

                Женщина, которой повезло, отнюдь не смотрелась красавицей. Это было тщедушное и совершенно бесцветное создание,  не только утратившее всякую надежду на замужество, но и на то, что — пусть даже случайно — мужчины когда-нибудь обратят на неё внимание. Поэтому, вскоре после того, как ей исполнилось тридцать, она добровольно «ушла в себя» и, на протяжении последующего десятилетия, только изредка выныривала на поверхность, да и то лишь за тем, чтобы, обнаружив бессмысленность усилий, поспешно нырнуть обратно.

                Но для Василия достаточно было и этого короткого мгновения, чтобы понять, как важно внушить ей надежду на светлое будущее при условии, что своё настоящее целиком доверит его воле и власти.

                – Маша, – властно сказал он, – я с нетерпением жду твоего решения. Не подумай, будто я тороплю, но  растягивать этот вопрос, словно резинку от трусов, вряд ли имеет смысл. При слове «да», я твой. В противном случае, пойду искать по свету, где оскорблённому есть чувству уголок, в полной уверенности, что таковой найдётся.

                – Да, – сказала Маша, – стараясь не глядеть в глаза совратителю. – Да!

                – Тогда уточним некоторые обстоятельства, дабы при официальном подписании соглашения избежать возможных разночтений тех или иных его пунктов. Лично тебе, Маша, я делаю ребёнка бесплатно. А с тех клиенток, которых добудешь ты, буду брать по взаимной договорённости, из каковой суммы десять полноценных процентов уже сейчас можешь считать своими. Вопросы имеются?

                – Нет, но...

                – «Но» или «нет»?

                – Нет.

                – Отлично. Сейчас я утомлён и мне не до бесплатных усилий. Поэтому, пока я буду отдыхать, подыщи что-то приличное в смысле физическом и материальном. Тебе же я буду посвящать время, свободное от клиенток. Поверь, оно не покажется тебе потерянным.

                Клиентки, однако, не торопились. По Машиной версии, которая, несмотря на внешнюю убедительность, не казалась Василию правдоподобной, те, кого пыталась соблазнить перспективой гарантированного материнства, отнекивались, ссылаясь на то, что, если на самца деньги у них и найдутся, то на содержание ребёнка...

                – Что ж, – строго поглядел на Машу Василий, – у тебя в запасе менее трёх суток, по истечении которых я, сменив милость на гнев, подыщу другого / или другую /... того и гляди,  запутаешься в грамматических тонкостях... коммивояжёра. И тогда...

                Догадываясь, что может быть «тогда», Маша дни напролёт носилась в ей одной ведомом пространстве, всякий раз возвращаясь взмыленная и такая уставшая, что уходила в сон ещё на полпути к постели. И потому особенно не удивилась, не обнаружив однажды утром своего работодателя.

                Маша внимательно огляделась. В квартире как будто ничего не пропало, но всё же она почувствовала себя ограбленной. Она так надеялась. Не на ребёнка, нет, и даже не на любовь неизвестно откуда взявшегося донжуана, а на то...

                Не постучавшись, вошла соседка.

                – Машка, – сказала она, – о тебе версии носятся, будто замуж собралась. Чего? Конечно, не поверила, но перепроверить решила. Может экстрасенс помог или бабка с ворожбой. Но, слава богу, всё на месте. Мы с тобой в таком возрасте, что любая перемена к худшему.

                Маша вздохнула. Ограбил бы её этот проходимец, и то было бы легче: всё-таки причина пожалеть себя. А так...

                Борис Иоселевич

СЕНЬОРЫ

СЕНЬОРЫ 

                – Ух, ты! – Щенников, вдавливая бинокль в глаза, локтем подтолкнул Близнецова. – Хороша настоечка, ничего не скажешь. Какой дизайн. Одни этикетки чего стоят. Давненько ничего похожего не попадалось. Подарочек, щедрей не бывает.

                 

                – И крепость, надо полагать, подходящая, – подпел приятелю Близнецов. 

               

                – Даже навскидку, градусов девяносто, не меньше. И не по какому-то Фаренгейту, а самому настоящему Цельсию. Принять такое можно и без закуси.

                – С закусью сложно, – согласился Близнецов. – Ничего другого не остаётся, как наблюдать и молча сглатывать.

                – Постарели мы с тобой, – не отрываясь от бинокля, подвёл одному ему ведомый итог Щенников. – В былые времена и не такое на десерт выпадало. Особенно, когда по номенклатуре числился. Золотая, что ни говори, пора. Доставка на дом и к тому же с гарантией. Иной раз пенится, как шампанское, иной — терпкое, как…

                – У меня похожий был случай, – бесцеремонно отобрав у приятеля бинокль, Близнецов сосредоточился на таинственном объекте. – Однажды довелось заночевать в Испании. В Мадриде, стало быть. Летели мы из Одессы в Кишинёв, но какому-то пассажиру приспичило в Испанию, и стюардесса, посовещавшись с экипажем, согласилась доставить его в требуемый пункт, поскольку авиакомпания, сообщила стюардесса, с некоторых пор работает по принципу: вооруженный клиент всегда прав. Никто спорить не стал, возможно, потому, что Мадрид. 

                Пока тамошняя полиция разбиралась с непоседливым пассажиром, остальные разбрелись кто куда. Я, понятно, в кабачок. Точного названия не припомню: то ли «Бьянка», то ли «Пьянка». А вот, что запомнилось навсегда: выбор. Полная, скажу тебе, гастрономическая демократия, притом, что в то время у нас  в ресторанах даже тараканы занимались оздоровительным бегом. Нынче и у нас есть выбор, но там он, чтобы покупали, а здесь, чтобы смотрели. Нас, депутатов, это не касается, но ведь мы обязаны думать не только о себе, и о народе. Хозяин заведения, добродушный, как стоптанный валенок, что-то лопочет: «Сеньор! Сеньор»!  То ли по-свойски, то ли по-савойски, а я про себя размышляю, как бы повернуть дело так, чтобы уговорить его вкладывать деньги в нашу растратно-затратную экономику, предварительно предоставив мне кредит.

                И пока я веду с ним международные переговоры, подсаживается к стойке, не скажу фря, но фри самое, что ни на есть, настоящее, с поджаристыми золотистыми боками, точно форель на сковороде, и заглядывает мне в глаза, как я начальству в предвкушении очередного повышения. Лёгкая, не дотягивающая до колен юбка, делает ещё более заметным то, что и не собиралась скрывать. И тоже лопочет: «Сеньор! Сеньор»! Вспомнить и то сладко.

                – А что потом? – привычно поинтересовался Щенников, знавший эту историю до подробностей и дважды, правда, при других обстоятельствах, выдававший её за случившееся с ним.

                – Ничего, – пожал плечами Близнецов. – Нас собрали, погрузили в самолёт, в котором одно место оказалось незанятым. Но после увиденного, Кишинёв показался такой дырой, хоть заказывай обратный билет. Не в Одессу, конечно. Больше обращения «сеньор» слышать не доводилось.

                Между тем, женщина на пляже, за которой оба наблюдали в бинокль, почувствовав, видимо, обращённые на неё взгляды и желая ещё больше привлечь заблудшие в воспоминаниях души, повернулась и стала глядеть в их сторону.

                – Она! – забеспокоился Близнецов. – Клянусь здоровьем жены, она!

               

                – Кто?

                – Испанская фря. И бока золотые. И ноги длинные, словно кашне вокруг шеи оборачивай. И грудь нараспашку.

                Щенников вырвал у друга бинокль, дабы удостовериться в правильности им увиденного.

                – Очень даже похоже, – согласился он. – Неужели узнала? Видать, ты здорово запал ей в душу.

                Столь непредвиденная возможность возвратиться в незабытое прошлое, показалась Близнецову невероятной удачей. Физиономия его расплылась в довольной улыбке, как у кота на солнышке. Точно такая же была и у того неугомонного пассажира, когда нервные полицейские надевали на его запястья «браслеты». 

Борис  Иоселевич    

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА - 25

ЗРОТИЧЕСКАЯ САГА – 25

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ЛУЧШЕ УЙДЁМ В ТЁМНЫЙ ЛЕС  И ЗАРОЕМСЯ В ЛИСТВЕ

                Наконец беспокойство первых дней улеглось, и синьоры остались одни. Было раннее утро, и солнце, просунувшись любопытным пяточком в форточку утренних облаков, оглядело до мелочей знакомый мир, чтобы всякий раз, уступая место луне, не испытывать ничего, кроме разочарования.

Именно поэтому, солнце не стало уделять больше, чем положено, внимания двум, по-видимому, без цели и смысла, бредущим неизвестно куда, мужчинам, тем более, что и они не проявили к обычному ритуалу светила никакого интереса. Это было неприятно, но не обидно. Много всего и разного повидало на своём веку солнце, чтобы удивляться человеческой неблагодарности.

                «Каждому своё, а некоторым и чужое», – подумало солнце, и, задержавшись на время, самому себе отведённому, проследовало по знакомому маршруту на запад.

                – Ну, что скажешь? – обратился один синьор к другому.

                – А что бы ты хотел услышать?

                – Правду, только правду, и ничего, кроме правды. – И, не дождавшись ответа, продолжил: – Какое впечатление на тебя произвели фотографии.

                – Сильное, но неоднозначное.

                Оба остановились и поглядели друг другу в глаза.

                – Послушай, Руди, не темни. Мы с тобой здесь именно потому, чтобы ничто не помешало нам говорить друг другу правду.

                – Именно правду, Клаудио, ты от меня услышал. Вернее, часть правды. Оставшаяся требует осмысления, причём куда более глубокого, чем я предполагал.

                – Неужели всё так сложно. А я-то думал…

                – Признаться, я тоже…

                – Продолжай, не молчи.

                – Подыскиваю нужные, а, главное,  точные слова.

                – Достаточно, по-моему, одного: проститутка.

                – Разумеется, можно и так.

                – Значит, ты так не думаешь?

                –  Я не так скор на определения, а потому подыскиваю к нему синонимы.

                – Пытаешься заменить известное неизвестным?  

                – Похоже на то.

– Выкладывай!

                –  А, может быть, сирена?  

                – Сирена? Я не ослышался?

                – Ничуть.

                – Знаешь, дружище, я в мифологии не силён и в своей юридической практике не очень-то злоупотребляю наскоками на интеллект участников судебных споров. Хотя бы потому, что не за это мне платят.

                – Но для тебя, надеюсь, это понятие не в новинку?

                – Наслышан. Но не более того.

               

– Не так много, но достаточно, чтобы осознать, однозначность не лучший способ решения любой сложной проблемы.

                – Стало быть, если найти новое определение тому, что представляется очевидным, устоявшееся мнение можно не только оспорить, но и вообще изменить? Но для меня, очень серьёзно относящегося к происходящему, твой, с позволения сказать, «синоним» напоминает, в лучшем случае, плохой анекдот, а в худшем — издёвку.               

                – Как по мне, сирены — это всегда серьёзно.

                – Значит, всё-таки Гомер и его неутомимый Одиссей?

                – Для полноты впечатления добавим сюда и Орфея.

                – Боюсь, что мы отдаляемся от темы, но раз ты настаиваешь…

                – Таков мой способ мыслить. И, коль скоро меня пригласил, придётся смириться.

                – Смиряюсь. Продолжай…

                – Ничего нового не скажу. Более того, уверен, ты легко припомнишь, что сирены жили на таинственных и прекрасных островах, сами были таинственны и прекрасны, а голоса, как и песни, несравнимы ни с чем, известным до сих пор даже самым глубоким знатокам музыки. Неудивительно, что проплывающие мимо моряки, забыв о цели своего путешествия, сворачивали на зов соскучившихся хитрюг, и здесь, полагаю, их ждали, прежде им неведомые, радости любви, а после, как водится, неизбежная расплата.  

                – Продолжай!

                – В отличие от древних, мы должны бы, кажется, поумнеть, но ведь не умнеем.

                – Я не намерен дискутировать, но узнать, к чему клонишь, было бы интересно.

                – К тому, как не поддаваться на сладкие призывы этих певуний.

                – Заткнуть уши ватой. Тебе смешно?

                – Не без того. Тем более, что ты близок к истине. Уже древние нашли то, что мы с тобой ищем сейчас, и было бы грешно и неразумно, нам не воспользоваться.

                – Не томи.

                – Есть всего два способа по определению англичанина Бэкона. Первый, предложенный Одиссеем, а теперь и тобой, заткнуть уши, но не ватой, а воском. Впрочем, эту операцию он проделал только со своими спутниками. Сам же, не отказался познать неведомое, но сладостное, однако, ценою подешевле, чем его драгоценная жизнь, приказав прикрутить себя к мачте корабля, и не освобождать, не обращая внимания на его вопли и сопли. По-другому поступил певец Орфей, заглушив своим мощным басом голоса сирен. Но обычным смертным этот вариант недоступен, оттого и приходится ориентироваться на Одиссея.

                – И всё же, почему сирена?

                – Да потому, что своим пением сводит мужчин с ума.

                – Что-то не замечал за Агнесс таланты такого рода.

                – Ничего удивительного: она поёт телом. Её тело — та же арфа. Она не зазывает — она влечёт. Разумеется, без намерения убить, хотя погубить может. С другой стороны, мужской отклик ей необходим, чтобы звучать во всей красоте и силе. От естественного, скажем так, равновесия сил не могут отказаться обе стороны. Ибо для шпаги нужны ножны. Но это не похоть, по ошибке именуемая страстью, а страсть, по ошибке не воспринимаемая как взлёт духа. В этом и сложность нашей с тобой задачи. Шла бы речь о проституции, никаких проблем. И хотя запретить женщине продаваться, не в нашей власти, зато укоротить руки сутенёрам вполне по силам. Что мы и сделаем, если придём к такому решению.

                – Не слишком ли борец за нравственность потакает безнравственности? Или считаешь всех женщин подряд существами высшего порядка и, следовательно, не подлежащих ни обсуждению, ни осуждению?

                – Всех нет.

                – Но на всех распространяется твоё всепрощение?

                – Я их, как ты выразился, «прощаю» потому, что не ведают, что творят. Они, по природе своей, чувственность, нуждающаяся в совращении. Иначе их существование бессмысленно. Мужчина их заряжает, рождение ребёнка — даёт разрядку. Между этими двумя точками весь смысл их существования. И разница в том, кто и с какой мерой успешности, осуществляет сей божий замысел.

                – А как же с очевидным стремлением обойти предначертанное их полу свыше, став теми, кем до сих пор не были? Причём, довольно успешно.                                                                                         

                – Вопрос спорный. Как по мне, они просто пытаются заместить желаемое, но не полученное, возможностью компенсировать видимостью успеха в чём-то другом, отыгравшись за главную неудачу. Говоря языком спорта, не став победительницами в том, что представляет для них жизненный интерес,  считают необходимым побороться за следующие места в турнирной таблице жизни.

                – Что ты предлагаешь?

                – Прежде всего, разобраться не с женщинами вообще, а именно с интересующей нас особой.

                – Это как?

                – Понять её правду, несмотря на твой очевидный скептицизм. А чтобы признал мою правоту, скажу то, что меньше всего ждал от меня услышать. Ты сам увлечён ею, а когда в ночном одиночестве просматривал эти фото, готов был на многое, чтобы испытать наслаждение, которое дарят сирены. И хотя препятствие отцовства было снято, благоразумие подсказало тебе привязать себя к «мачте». Вопрос, надолго ли?

                Они свернули с дороги на тропинку, ту самую, по которой, ещё недавно, бывший отец и бывшая дочь прошли к реке, и чувства, им испытанные, когда Агнесс полностью разделась, почти подтверждали истину, обнаруженную логикой не теоретика-психолога, а полицейского, наблюдающего нравы, находясь внутри них, и потому прибегающего к выводам практикующего психиатра. В чём практикующий юрист вынужден был, пусть и нехотя, признаться самому себе. Ведь и он мог бы порассказать о нравах, вынесенных из зала суда, немало интересного и поучительного. Но уверенная аргументация полицейского, от его самонадеянности не оставила и следа. Человек закона вовсе не идентичен самому себе перед лицом страсти.

                Впрочем, «страсть», пожалуй, сказано слишком сильно. Да и откуда страстям взяться? Рационалист до мозга костей, занят был только прибылью, тогда, как от страстей, одни убытки. Как говаривал некий остроумец, женщины воспринимались им не в качестве существительного, а прилагательного, используя их как необходимую отдушину в бесконечном путешествии по коридорам юридической казуистики. Они же, по умолчанию, укладывались под него по нужде, а не душевным порывам. Даже Анна расчётливо воспользовалась им для прикрытия «ошибок молодости». В какой-то момент синьор Бульони отключился от разглагольствований собеседника, воспринимаемом как бормотание, и, спохватившись, попытался исправить свой промах, поведав, неожиданно для самого себя, как Агнесс и Женни навязали ему роль Париса, оценивающего их красоты.            

                – Спелись девочки, – съязвил комиссар. – Надеюсь, ты вёл себя достойно в столь сложной ситуации?  

                – Просто не было другого выхода.

                –  Удивляться не приходится. Для женщины испокон веков обнажение не было трудной задачей.  

                – Обнажёнка для меня не в удивление, как и сексуальные выверты особо экзальтированных особ. Но в некоторых ситуациях чувствуешь себя, не то, чтобы неловко, а глупо.

                Руди Лаурини расхохотался.

                – С кем не бывает, а с некоторыми чаще других. Но женщины, если и ошибаются, то в полной уверенности, что даже ошибки идут им на пользу. Как, впрочем, и нам.                                                

                – Но ведь…

                – Ничего не «ведь», дружище. Просто надобно скромно осознавать свои возможности и не воображать себя Гераклом, чистящим авгиевы конюшни. Мы может только то, что можем. Ни больше и не меньше.

                – Уточни.

                – Я возвращаюсь к содержателям притона. Взять их несложно, поскольку многие их них есть в нашей картотеке. Но конкретика подчас противоречит нашим желаниям. Арест, следствие, суд… Справедливость торжествует. Но всегда ли нам выгодно её торжество?

                – Разглашение, оглашение, оглушение?  

– Бесславие. О преступниках забудут — о тебе никогда. В случае со слайдами, можно сказать, обошлось. Но когда подробности выясняются в ходе следствия… Мне ли объяснять и тебе ли слушать? Правда, Агнесс ничего, кроме радости, такой исход не доставит. Женщина постоянно на взводе: она согласна быть изнасилованной, принуждённой к  сожительству, оклеветанной и даже убитой, но только не незамеченной. Она даже будет собирать вырезки из газет. Но ты! Кому, как не тебе, подумать о последствиях?

                – Похоже, ты отвергаешь самое понятие проституции и возможности борьбы с нею?

                – Бороться можно, победить нельзя. Действия женщины, движимой страстью, легко можно подвести под понятие проституции, даже, когда она отдаётся супружеским ласкам или незаконной любви. Всё зависит, на какой «кочке» зрения удобно примостился наблюдатель.

                – По-твоему, разницы между женщиной, отдающейся по любви, и проститутки — никакой?

                – Опять всё сначала! Есть разница, её не может не быть. Проститутка — это механизм, включаемый и отключаемый по необходимости, тогда как страсть — изменчивое, как всё живое, состояние. Разве, что действия, ими совершаемые, одинаковы.

                – А как ты воспринимаешь однополые связи?

                – Женские мне не мешают и даже почему-то кажутся более естественными. Ведь первое впечатление будущих мужчин и женщин связаны с материнской грудью, и это, в какой-то мере, определяет влечение женщин друг к другу. Но мужчины к мужчине? Сие нонсенс  с логической точки зрения, но поскольку существует, значит это болезнь, бороться с которой бессмысленно, но и гордиться тоже нет оснований.

                – Может быть, по-своему, ты прав, но ведь правы и те, кто утверждает, что среди «больных» немало выдающихся, а то и гениальных личностей.

                – И что это доказывает? Только то, что болезни не обходят никого. Правда, у однополых присяжных есть другой весомый аргумент, будто в древней Греции и в Римской империи, равно, как до того и после, влечение к красивым мальчикам среди мужчин считалось как бы в порядке вещей. Больше того, даже родители не препятствовали однополой любви мальчиков к мальчикам. Но об этом известно по описаниям высшей знати, поощряемой к извращённости избытком благ. Что до пристрастий простолюдинов и рабов, история умалчивает. Хотя нельзя исключить, что пример знати в какой-то мере затронул их тоже.

Между прочим, у Плутарха в его «Жизнеописаниях» упоминается примечательный факт, связанный с Александром Македонским. После очередной победы Александра, некий прихлебатель, желая подольститься, написал, что у него есть возможность купить и прислать в подарок двух красивых мальчиков. Возмущению Александра не было предела. Он долго не мог успокоиться и повторял: «За кого он меня принимает»? Добавлю только, что в ту пору, влечение к мальчикам, не отменяло радостей женского тела. Заботы о продолжении  потомства никогда не считались второстепенными, и если бы кому-то пришла в голову мысль о создании однополой семьи, его сочли невменяемым. Видимо, они не были столь цивилизованы, как мы.

                – Но вернёмся к тому, с чего начинали. Что делать с  Агнесс?

                – Плетью обуха не перешибёшь. А женщина покрепче любого обуха. Изменить её не в нашей власти. И лучшее, что мы можем придумать, приспособиться к её нравам и привычкам. Тем более, что не противоречат нашему представлению о радостях жизни.

                – И когда начинать нам вкушать эти радости?

                – В любое удобное для нас время. Что мы и делали прежде, немало об этом не задумываясь. Потому, что первая женщина обыкновенно приходит к нам неизвестно откуда и исчезает неизвестно куда.

                – Любопытно. И как же она пришла к тебе?

                – О, это было почти преступление, по счастью, оставшееся тайной. Мы эту радость разделили на троих, а предметом наших усилий была учительница, только год проработавшая в школе до того, как мы перешли в выпускной класс. Она была нашей любимицей и мечтой. Но мысль о возможности овладеть ею, самой бесшабашной голове  могла, разве что, присниться. Не потому, что были целомудренны, а потому, что казалось невозможным.

                – И всё же овладели?

                – Был грех.

                – И как же это случилось?

                – На выпускном вечере. Как я уже сказал, нас было трое, не то, чтобы друзей, но сексуальных мечтателей, сговорившихся на ритуал прощания прихватить с собой чего-нибудь «крепенького», дабы, втайне распив после официальной церемонии, почувствовать себя, наконец, по-настоящему взрослыми. И, по возможности, проверить свою взрослость на податливости наших соучениц. О них ходили неясные слухи, к нам, к сожалению, отношения не имеющие.

                Вышло, однако, не так, как хотели, но получили именно то, что хотели. Когда мы вошли в помещение школы, ещё пустовавшее, если не считать тех, кто в поте лица трудился на кухне, желая угодить, ошалевшим от ощущения свободы, выпускникам. Учительница встретила нас при входе, поскольку была назначена ответственной за порядок. И сразу же заподозрила в чём-то нехорошем. Мы уверяли её, что не принесли с собой никаких противоправных мыслей и не расположены к противоправным действиям. Не позволив себя обмануть, улыбаясь и обнимая нас за плечи, вырвала всё же признание, предварительно пообещав, что узнанное ею останется между нами.

                – Так и быть, – сказала она, – обещанное придётся исполнять, а потому беру грех на душу. Пусть один из вас найдёт удобный класс, а двое со мной на кухню, выберем закуску, чтобы не опьянели.

                Мы радостно согласились на её предложение, вырвав, однако, согласие вместе с нами отметит великое событие. Так и произошло. После нудного официоза и некоторого пребывания за пиршественным столом, дабы примелькаться в неразберихе общего веселья, один за другим стали отходить на заранее приготовленную позицию. Оставленные без свидетелей и, к тому же, подкрепившись спиртным, дали волю словам и мыслям, к школе, не имеющих отношения, но с сочувственным пониманием нашей соучастницы. Языки развязались, как ни  странно, не столько у нас, сколько у неё. Она то и дело вздыхала, что приходится расставаться с теми, к кому не только привыкла, но и полюбила.

                – Что я буду делать без вас? – вопрошала она и, как мне показалось, обронила слезинку.

                – Тоже, что и с нами, – буркнул я.

                – Может ты и прав, – согласилась она, – но от этого мне не легче.

                 Тут чёрт дёрнул меня сказать :

                – Но раз вы так нас любите, хоть бы поцеловались с нами на прощание.

                – С радостью, – ответила, не задумываясь, и, обернувшись, поцеловала одного, потом другого. Я же сидел напротив, и, чтобы довершить ритуал, встала и обошла вокруг стола. Когда склонилась надо мной, выпитое и её близость довершили то, на что бы никогда не решился, будучи в трезвом уме и в доброй памяти. Её дыхание, такое тёплое, что хотелось закутаться в него, как в одеяло, аромат духов и запах алкоголя, словно дьявольская смесь, провоцировали, затаившееся чувство беззаботности и безнаказанности, заменив реальность смутными картинками воображения. Раб страсти, я не задумывался ни о том, что делаю сейчас, и меньше всего о том, что будет после.

                Решительным жестом,  которому позавидовал бы и кинолюбовник, усадил, ошеломлённую и потому вяло сопротивляющуюся женщину, на колени, дав волю, не ведающей удержу руке. Все, кроме меня, онемели. Казалось, соблазняемая с интересом ждёт продолжения, что избавило от последних колебаний, коль скоро таковые были. Тем более, что ни увильнуть, ни превратить всё в шутку, не представлялось возможным.  Я целовал её грудь, откликавшуюся благодарным вздохом. Потом, словно спохватившись, воскликнула:

                – Уймись, Лаурини! Не забывай, я твоя учительница!

                На что последовал, найденный без особых усилий, ответ, которым горжусь и по сию пору:

                – Были. А сейчас просто красивая женщина, от которой мы в восторге.

И тут же, локтем, освободил стол от ненужной утвари. Она же, осознав неизбежность происходящего, покорно подняла ноги и возложила на мои плечи. Рассказывать дальше не имеет смысла. Остаётся лишь добавить, что представившейся возможностью воспользовались и мои приятели. Она плакала, умоляя нас о прощении и тайне. Мы уходили после всех. Школа была заперта снаружи и выбираться приходилось через окно, хотя и первого этажа, но достаточного высокого, чтобы навредить себе при неосторожности. Сначала спрыгнул я, затем стали спускать нашу любвеобильную учительницу. Принимая её из рук в руки, я заметил, что она без трусов. Таковые нашлись под одним из стульев. Нас охватил смех, и хотя она смеялась вместе с нами, в нём было больше нервов, чем веселья.

С тех пор с ней не встречались. Хотя через несколько лет до нас окольно дошли слухи, будто её лишили учительских прав из-за недозволенных сексуальных отношений с учениками.

– Ничего не скажешь, есть о чём вспомнить. Предстань ты перед судом, я бы не хотел оказаться твоим адвокатом. У него в руках никаких аргументов, разве что ссылка на молодость, по определению, неопытную и глупую. Короче, адвоката никто бы не заметил, а, обуреваемые гневом присяжные, не стали бы долго спорить о том, что, по их мнению, бесспорно и обсуждению не подлежит.

– А с тобой случалось нечто подобное?

Лицо бывшего отца развратной дочери расползлось в похотливой улыбке, но так и осталось неизвестным, о чём мог поведать в приступе откровенности. Ибо в этот момент, появились, держась за руки, Агнесс и Женни. Возможно, мы лишились истории, не уступающую по занимательности услышанной. Но поскольку разочарование синьора Бульони было очевидным, не исключено, что сумеет выбрать предлог в нашем дальнейшем повествовании,  дабы облегчить душу воспоминанием.

                Похоже, девушки подслушали исповедь юного взломщика женской чести, потому что их взгляды, любопытные и восторженные, были устремлены на полицейского. Но когда взаимное смятение прошло, осведомились, притворяясь непонимающими, куда направляются мужчины и напросились к ним в попутчицы.

                Борис Иоселевич

/ продолжение следует /