ЗАСТЕНЧИВЫЕ АФОРИЗМЫ - 2

ЗАСТЕНЧИВЫЕ   АФОРИЗМЫ-2

Смирение — добродетель трупов.

Ничто не стоит так дёшево, как человеческая жизнь, и не ценится так дорого, как автомат Калашникова.

Человек, изрекающий на телеэкране глупость, умней дурака, этого права не добившегося.

Доходы принадлежат государству, убытки — народу.

Внизу крадут, что можно, в верхах — всё, что можно.

Вот ты жалуешься, что воевал, а у меня, представь, никакой к тебе жалости: воевал бы хорошо, сейчас жаловались бы наши враги.

Как часто политическое честолюбие подымает вокруг себя оглушительный колокольный звон, доказывая, тем самым, что набат может греметь и по самому пустячному поводу.

Мы ругаем террор, топаем на него ногами, угрожаем кулаком, а он хоть бы хны: настоящая собака на сене.

Когда-то изучали «Майн кампф», на случай прихода Гитлера. Сейчас  в моде Коран, а вдруг нагрянут мусульмане. А Тору зачем изучать? Евреи уже здесь.

Стыдно, конечно, но учтите, что платят и за стыд.

Свои мысли держи при себе, а мысли начальства — перед собой.

Вид у вас, конечно, омерзителен, но чувства — самые благородные.

Позволить заплевать себе глаза, единственная возможность не видеть того, кто это сделал.

Какое это наслаждение, когда плюют в урну, а не в душу.

Какое захватывающее занятие — переводить стрелки часов назад.

Послушаешь, терпеть не долго. Посмотришь, ни какого терпения не хватит.

Слепота тем и хороша, что можно говорить правду в глаза.

Он был первым в своём учреждении, посмевшим возражать начальству. После этого его ещё долго вспоминали как последнего из могикан.

Как часто мировоззрение зависит от миропомазания.

Неизбежность — не то, что случится с нами завтра, а то, что уже произошло, хотя мы об этом не подозреваем.

Всё-таки в те времена, когда приходилось таиться даже от друзей, мы куда больше знали друг о друге.

Выходя от начальства, хлопайте дверью… своего кабинета.

Борис  Иоселевич

 

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА – 22


СЛИЯНИЕ СОКРОВЕННОГО ЧУВСТВА

С ПРОИЗНЕСЁННОЙ ФРАЗОЙ

Для отдыха, не сулящего отдых, синьор Бульони выбрал Реконати, милях в ста от Венеции. Случайность выбора лишь подчёркивала его настроение до того отвратительное, что не смог заставить себя сосредоточиться на делах, сулящих выгоду не только счёту в банке, но и репутации.

                Случайность выбора состояла в том, что название города, прежде не приходившего ему в голову, подслушал в коридоре суда, в разговоре двух пожилых мужчин. На вопрос одного из них, а откуда вы родом, второй ответил, из Реконати, добавив не без гордости, что синьор Беньямино Джильи его земляк. Этого оказалось достаточно, чтобы городок, бывший родиной великого певца, привлёк внимание  и снял с плеч, пусть не существенную, но всё же ношу. Наскоро связавшись с теми, кому привычней заботиться об удовлетворении желаний куда более изысканных, тем не менее, к просьбе известного клиента, отнеслись со всей серьёзностью, на какую способны люди, чей скептицизм является частью их профессии, пообещав сделать всё, чтобы у синьора адвоката не возникло никаких претензий.

                Разумеется, Агнесс надула губки, но синьор Бульони среагировал не так, как среагировал бы, ощущая себя отцом. Без тени улыбки и ничего не смягчая, напомнил виновнице переполоха, что не в её положении мечтать о модных тусовках, где тщеславие и страсти затмевают разум, столь необходимый им здесь и сейчас. Агнесс, сидевшая перед ним, закинув ногу на ногу, так что взгляду и воображению позволено было неторопливо преодолевать расстояние, отделяющее желание от его исполнения, молча, но откровенно, отвергала все доводы отчима, и тот, впервые, быть может, растерявшись, ехидно поинтересовался первым, что пришло в голову:

                – Ты предпочла бы Париж?

                – Как и все нормальные люди, – последовал ответ, не уловившей издёвки  падчерицы.

                – Нормальные люди ведут себя соответственно с обстоятельствами, а наши такими не назовёшь.

                – Ты, как всегда, преувеличиваешь, мой дорогой бывший папа.

                – Хватит паясничать, моя бывшая дочь. Приготовь самое необходимое, тебе не перед кем будет щеголять новинками модельного сезона.

                – Настоящие мужчины не отводят душу такими мелкими уколами.

                – Похоже, ты не поняла, что тебе предстоит.

                – Не представляю, но догадываюсь.

                – Если это действительно так, то во многом облегчишь мою задачу.  

                – Успокойся, я готова ко всему.

                Слова не служили ей для выражения действительных чувств и мыслей, но в состоянии, когда любая щепка может показаться лодкой, синьору Бульони хотелось думать, что они, пусть не в полной мере, но соответствуют её намерениям.

                План его был прост, и хотя считается, что нет ничего надёжнее простоты, в данном конкретном случае, подобное не определялось подобным. И, значит, нуждался в помощи, а оказать её мог только тот, кто самолично поддерживает огонь в котле, где варятся отбросы общества. Им был, уже упоминавшийся комиссар полиции Руди Лаурини. Тот самый, к которому, кто не забыл, обращался и прежде, напуганный исчезновением Агнесс, в ту пору безоговорочно считавший себя её отцом, синьор Бульони. Но тогда, сойдясь в причинах, не сошлись в действиях. Удержало требование Руди о полной и, прямо скажем, беспощадной откровенности, к чему оказался не готовым ни морально, ни физически, да и внутренний голос подсказывал, что всё обойдётся.

Тогда и впрямь обошлось, но не нынче. На сей раз перед требовательным полицейским придётся снимать с себя всё, до последней нитки, прикрывающих душу и тело. Разумеется, ни о каком подвохе со стороны Руди не могло быть и речи, но какая сила способна устоять перед всепожирающим любопытством тех, для кого подобного рода сенсации стали частью их духовного бытия? Надобно завоевать его доверие, настолько полное, насколько возможно, чтобы помощь оказалась и существенной и тайной. Без, приобретённых на юридическом поприще, смекалки и сноровки не обойтись. Самый короткий путь к цели, приблизить комиссара к себе на расстояние дружеского пожатия, и, как можно ближе,  к Агнесс. Притом, что Руди Лаурини слыл эталоном честности и принципиальности. Но для опытных юристов ничей голос не является решающим, и голос общественности не исключение. Уж кому, как ни ей, свойственно выдавать желаемое за действительное. Но если в этот момент у него и были какие-то сомнения, но не о том, хороша или плоха его задумка, а в том, что одно неуклюжее движение способно испортить весь замысел.

                Вопреки ожиданию, городок, расположенный на высоком холме, в пойме рек Потенца и Музоне, и всего в 8 километрах от Адриатического моря, не разочаровал неожиданных гостей. В незаезженном отдыхающей знатью Реконати, у синьора Бульоне не было причин для беспокойства быть узнанным и оказаться в удушающем котле сплетен и пустомелья.

                И, тем не менее, хозяйка  коттеджа, предназначенного им для отдыха, синьора Розалия Панотти узнала его, о чём и сообщила столь громогласно, что синьор Бульони испуганно оглянулся, как бы её не услыхали другие. Но очаровательный дом, возведённый тем, кто имел в виду вечность, а не ближайшее тысячелетие, к тому же искренний восторг хозяйки, подействовали успокаивающе. Они поместились на первом этаже, состоящего их  трёх комнат с отдельным входом, а трёхразовое «насыщение», предложенное смешливой хозяйкой, позволяло избегнуть ресторанных услуг и, следовательно, ненужных знакомств. Сумма за проживание не стала предметом торга, и они пожали друг другу руки в знак полного согласия и доверия.

                Синьора Розалия, кроме всего прочего, оказалась приятной особой примерно лет сорока, очевидные прелести которой в прошлом, отнюдь не могли быть поставлены под сомнение в настоящем. Уверенность в этом сквозила в каждом её жесте. Муж её, синьор Руджеро Панотти, чиновник римского муниципалитета, ведавший налогами, старше её двадцатью годами, сразу обратил внимание, на молоденькую девушку, появившуюся в муниципальных коридорах  в качестве уборщицы. Не заметить её было невозможно, настолько откровенно просительно заглядывала мужчинам в глаза, словно предлагая немедленно взять её и положить в подходящий по размерам карман. Притом, что на молодых сотрудников, вьющихся вокруг, даже не глядела, что было замечено старшими, среди которых синьор Руджеро оказался самым ловким.

                Он был женат, и четверо его детей были старше хорошенькой Розалитты, но смущение этим фактом оказалось непродолжительным. Он прижал её вовсе не к старческой груди, а к туго набитому кошельку, освободив от непосильного труда, заменив куда более лёгким для неё и приятным для себя. Годы взаимного понимания взяли своё. Иногда ей хотелось более крепкого, как у Доницетти, «любовного напитка», чем изливающееся на неё старческое умиление, не несущее никакой физической нагрузки, но оставалась настороже, часто отказываясь от желаемого, последствия коего представлялись ей сомнительными. С годами они намертво приросли друг к другу, так что со смертью жены открылся прямой путь к их браку.

Выйдя на пенсию, отразившей лучше любого зеркала, как на охране государственных интересов, можно соблюсти собственные, расчёлся с детьми, не оставив никого недовольными, и чтобы не мозолить глаза завистникам и соблазнителям-прохиндеям, построил дом в Реконати, где и погрузился в правоверное забытьё, в полной уверенности, что жена и быстрорастущая дочь Женни не доступны ни злым намерениям других, ни новым впечатлениям светскости. Даже, когда Женни забеременела, он остался в полном неведении, ибо мать с дочерью под каким-то предлогом уехали в Рим, где за хорошую мзду избавились от компромата, поскольку найти врача для малолетней / ей не исполнилось и пятнадцати / в Реконати было не только сложно, но и опасно.

                Муж и отец оказался человеком покладистым и умер вовремя, одарив мать и дочь иллюзией освобождения. В небольшом Реконати воспользоваться ею не представлялось возможным, особенно для матери, да и то лишь в случае удачи, которую иначе, как случайностью, вроде нынешней, не определить. Хотя претендентов на её богатство было немало. Тогда, как Женни, удобно пристроившись в Риме стараниями соблазнителя, заручившегося обещанием никаких претензий больше к нему не предъявлять, имела куда больше возможностей, о которых мать, из-за скрытости повзрослевшей дочери, могла только догадываться, что было для неё весьма огорчительно.

                Но, в общем, они жили дружно, и в редкие дочерние визиты, не всегда напрямую связанные с финансовыми интересами, не могли наглядеться друг на друга. Как ни старалась мать разгадать волнующие её секреты, хотя бы для того, чтобы разнообразить одиночество, лишь упиралась лбом, словно в стальную дверь сейфа, к которому у неё не было ключа. И свалившиеся на них, как бы с небес, гости, ещё не старые и богатые, воспринимались ими, как стакан воды в песчаной пустыне. Синьора Панотти, не надеясь на служанку, тотчас вызвала дочь к себе в помощь, а пока в счастливом беспокойстве ублажала гостей, устроив такую карусель забот, что те чувствовали себя, словно в раю, до которого, по необъяснимым причинам, не добралась противоречивая цивилизация. Хозяйка оказалась в меру любопытной, а когда на вопрос, отчего с мужем и дочерью не приехала мать, не получив ответа, тем и ограничилась.

Прибытие комиссара ожидали только через два дня, а потому гости отдали себя на волю речной волны и, поистине искусному кулинарному мастерству хозяйки. В первый же вечер после приезда, усталые и взволнованные, отказавшись от ужина,  но попросив привести в порядок «тойоту», запылённую от бампера до крыши, разошлись по своим комнатам и проснулись около полудня. Услыхав движение в стане квартирантов, синьора явилась за указаниями по поводу завтрака, предъявив им добросовестно отпечатанное меню, от знакомства с которым, у них потекли слюнки.

                                              

Чего в нём только не было! Одно перечисление возможных соблазнов воспринималось, как занимательнейший кулинарный роман. Салат Капризе, каждый ингредиент которого соответствует цветам итальянского флага, Фритта, вид омлета, начиненного колбасой, сыром, овощами и мясом, еда довольно сложная в изготовлении, ибо готовят её на плите, а запекают в духовке. Не забыты горячие бутерброды — Брукетта, суп из морепродуктов — Каччука, клёцки Абокки, котлеты по-милански, и, конечно, итальянские макароны. Пармская ветчина, парминджанский сыр, душистая зелень, базилик, майоран, розмарше, вина во главе с золотисто-зелёным кьянти, а крепкая, исключительно для смелых мужчин, Граппа, прижимались к главным фаворитам, отнюдь не теряя своего достоинства. При этом решено было также, что еда будем им подаваться в комнатах, а, по приезде третьего, согласуют с ним проблему окончательно. Начало было положено смолотым кофе с грациозными, как балерины, соломинками.

В ожидании обеда, бывший отец и бывшая дочь провели   на реке, в это время пустынной, как всегда бывает в рабочее время в провинциальных городах, а потому навели Агнесс на непредусмотренную вольность,  но оттого не менее захватывающую, обнажиться до предела. Что и совершила без особого смущения,  и пока она плескалась в воде, издавая восторженные всхлипы и восклицания, синьор Бульони должен был принять решение, от которого зависели дальнейшие их отношения. Или получить то, о чём мечтал, ибо, судя по всему, она намеренно ускоряла ход событий, или притвориться непонимающим, а то и вовсе равнодушным. Но это означало поставить крест на самом сокровенном своём желании. 

И тут случилось то, чего он меньше всего ожидал. Снежным обвалом с нависающих гор, явилась незнакомая девушка, очарованию которой не поддаться было бы свыше сил даже для самого стойкого, погруженного в мораль, как в колодец с водой, мужчины.

 – Мама, – сказала она, прыская любопытными глазёнками, перемалывающими увиденное в фарш понимания и оценки, – послала меня на поиски, только приблизительно обозначив координаты. Пришлось поволноваться. Но теперь всё позади, и, надеюсь, вернуться с вами к обеду вовремя.

– Простите, вы кто?

– Меня зовут Женни. Я дочь хозяйки дома. Живу в Риме, где готовлюсь к поступлению в университет. Но мама вызвала меня, чтобы во время вашего пребывания, помогать ей по хозяйству. А где ваша дочь? Ведь вы были вместе.

– Уверен, сейчас появится. – И, поколебавшись, громко позвал Агнесс.

– Иду, иду! – послышалось в ответ.

Но, когда появилась, обе, уставившиеся друг на друга девицы, замерли от изумления,  и, как после уверяли, от восхищения.

– Познакомься, Агнесс. Это Женни, дочь нашей покровительницы.

– Как я рада, – всплеснула руками Агнесс, – теперь от скуки умирать не придётся. Так что же ты стоишь, раздевайся.

Первым движением Женни  было сдержаться, но второе оказалось ей неподвластным, и в какую-то долю минуты майка и джинсовые шорты упали к ногам, вконец ошарашенного синьора Бульони.

– Продолжай, – указывая взглядом на трусики, успокоила её Агнесс, – мой папочка / насмешливый взгляд и хитрая улыбка, сопровождающие эти слова, не могли быть незамечены, но истолкованы именно так, как и предполагала Агнесс / привык ко всему.

 Она не успела закончить фразу, как последнее прикрытие, гарантирующее не столько целомудрие, сколько намёк на него, избавило любопытный взгляд от возможных догадок. «Королева, – подумалось счастливому наблюдателю. – Куда там королеве!» Это была сама грация, впечатление от которой легче всего передать только охом и вздохом. Когда она побежала вслед за Агнесс, движения её ягодиц почему-то напомнили синьору Бульони мускулы боксерской руки наносящей прямой удар в грудь.                

Борис Иоселевич

/ продолжение следует  /

ЗАСТЕНЧИВЫЕ АФОРИЗМЫ

ЗАСТЕНЧИВЫЕ  АФОРИЗМЫ

Каждый  несет  свой  крест,  но  на  разные  расстояния.

Те,  кто  думают,  нам  не  нужны.  Нам  нужны  те,  кто одумался.

Права  человека:  разрешение  на  вождение  автотранспорта.

Миром  правят  фасоны,  муссоны  и  масоны.

На  каждом  шагу  нас  подстерегает  чужая  удача.

Когда  ищут  собственный путь,  не  спрашивают  дорогу  у  встречных.

Тем,  кому требуется больше,  чем  нужно,  никогда не  понять  тех,  кому  больше  всех  надо.

Наши  возможности  так малы,  что  все  их  мы  носим  с  собой.

Что  предпочтительней:  рай  в  шалаше  или  шалаш  в  раю? 

Мы  относимся  к  бесполезным  ископаемым  не  потому,  что  хуже  других,  а  потому,  что   такие, как  все.

Кланялся  собственной  тени,  а  вдруг  выяснится,  что  она  принадлежит  начальнику.

Так   много  хочется  сказать,  что  поневоле  становишься  собственным  слушателем.

Вне  пределов  льгот  и  штатного  расписания,  все  мы равны,  как рыбки в  аквариуме.

Даже  в  диктанте  допускал  политические  ошибки.

Дураки  не  должны  отчаиваться,  их  время никогда не закончится.

Человек  –  это  стиль,  а  стипль-чез  –  это  лошадь. 

Борис  Иоселевич

СТРАШНАЯ МЕСТЬ

СТРАШНАЯ  МЕСТЬ

Умирают  многие. Хвощиков, адвокат. Бронштейн, зубной техник. Мамалыгин, террорист.  И  вот  теперь — Неликвидов.

Что  следующим будет Неликвидов, не сомневался никто. Во-первых,  никогда прежде  не хворал, имел  бычью шею, молодую, кровь с молоком, физиономию,  к врачам не шлялся, а одному  даже  поддал  под зад, когда тот заподозрил его в близорукости  и, следовательно,  в невозможности послужить отечеству в качестве  пушечного  мяса.

Во-вторых,  и  в  этом  суть, смерть  предрекла  ему  «блаженненькая» наша — Некипелова.  Как  на мой вкус, дура  редкостная, но  откроет рот — и всё замирает. От страха. Уж на что я скептик, и  то разбегаются по  телу  мурашки, как футболисты  по полю, потому  что некоторое  время спустя  пророчества Некипеловой  обязательно  сбываются.

И с Неликвидовым выразилась без излишних околичностей:

–  Вы, Павел Петрович, неестественно  хорошо  выглядите.  С  таким замечательным  внешнем  видом  на  нашем  свете не  заживаются без  особых  на  то  причин. Я  закрываю  глаза и вижу,  как мы, ваши коллеги,  отправляемся в  рабочее  время справлять  по вас  панихиду.

Неликвидов, ещё более моего настроенный сатиристически, не внял предсказаниям толстой и глупой  старой девы.

–  С каких это пор, Кира Кузьминична,– попытался сбить прозорливицу с толку Неликвидов,–с каких это пор, спрашиваю я  вас, отменное  здоровье сделалось признаком близкой кончины?

 –  С тех  самых,  Фомушка  вы  наш  неверующий, как  человечество себя обнаружило. И секрет не в медицине / в ней вообще ничего секретного/, а в психологии. Завелись у вас деньжата — ограбят непременно.  Красивую жену — и того непременней  — сведут  со двора. Чересчур много ума — создадут условия,  чтобы не могли им воспользоваться. А уж на здоровье — завистников хоть отбавляй. Ничему  другому не завидуют так страстно и искренне.

И что бы вы думали, не прошло и года, как Неликвидов стал чахнуть, и врачи, прежде им презираемые  и гонимые,  сделались первыми его советчиками, от которых, впрочем, никакой пользы не происходило.

Посерьёзневший  Неликвидов подстерег в тёмном, напоминающем пожарную кишку, коридоре виновницу своих несчастий и, не сбегись на шум завсегдатаи ближней курилки, отпевать пришлось бы  обоих, как Ромео и Джульетту.

– Выходит, предсказание состоялось?

– Ещё доказать н-надобно…- неприлично икнул  рассказчик.

–  Разве не поминки тому  свидетельство? Кстати, напиваться вусмерть  за  счёт покойника неприлично.

– Соблюдать в горе приличия— безнравственно. А перебрал по причине того, что главное и не сбылось. Панихида, обещанная на рабочее время, выпала на выходной.

– Не месть ли это со стороны покойного?

 Не исключаю. Хотел, бедняга, досадить  Некипеловой,  а подставил коллектив.

Борис Иоселевич

ПУТНИК И СТРАННИК

ПУТНИК И СТРАННИК /притча/

  

  

   Путь был тяжек, ибо вёл через каменья испытаний и требовал усилий.

  

   Путника не страшили препятствия истинные, но пугали ложные.

  

   К тому же он не верил, что сможет отличить истинное от ложного, а если и верил, то слабо.

  

   Путь к цели лежал через пустыню. Одетая в песчаную робу, она казалась бездушной красавицей, движимой страстью, не ведающей утоления. А потому дикий её танец, исполняемый под аккомпанемент бури, напоминал иероглифы, за разгадку которых придётся заплатить самую высокую цену. Путник успокаивал себя тем, что был неплатежеспособен.

  

  

   Путник обозначил точку, достигнув которой получал право на отдых, но точка всё отдалялась, и отдых казался так же недосягаем, как и мечта, позвавшая его в дорогу. Наконец он не выдержал и присел, чтобы перевести дух. Над пустыней пролился дождь, незаметный, как детские слёзы. Путника мучила жажда. Он утолял её мечтой об источнике.

  

  

   Почувствовав облегчение, путник достал из наплечной сумки толстую тетрадь, сдул набившийся между страниц песок и огрызком карандаша, служившем ему так же и пищей, записал: " Шестой день. Галлюцинации подминают под себя реальность. Чем глубже окунаюсь в мир иллюзий, тем трезвее пытаюсь мыслить. Но соблазны реальности не приносят душе успокоения. Бедняжка мечется между долгом перед телом, её приютившим, и Высшей Совестью, с которой обручена Святым Духом. Желание вернуться на круги своя сдерживается страхом, что рано или поздно придётся начинать сызнова, а, значит, вместо желанного конца, меня поджидает бесконечность.

  

  

   Утомлённый писанием, путник свесил голову на грудь, уснув беспокойным сном животного, окружённого охотниками. Разбудил его неизвестный. Он восседал напротив, подвернув под себя ноги, а голова, обёрнутая в чалму, медленно раскачивалась из стороны в сторону. Именно таким путник представлял в детстве странника, а потому решил, что человек этот и есть странник.

  

  

   - Далеко идёшь? - поинтересовался странник, и его взгляд пересёкся с взглядом путника.

  

   - И сам толком не ведаю, - растерялся путник. - Отправлялся в дорогу, будучи убеждён, что она тяжела, ибо на пути каменья испытаний и для их преодоления требуются усилия, но вскоре усомнился в своих возможностях.

  

   - Обычная слабость пешехода, - объяснил странник.

  

   - Вы так думаете?

  

   - Уверен. Путь, на который ты решился, мне приходится преодолевать постоянно с перерывом на часы отдыха и молитв.

  

   - Выходит, я не первый? - не сумел скрыть разочарования путник.

  

   - И не единственный, - явно наслаждаясь впечатлением, сказал странник.- Как до меня, так и после тебя, многие будут стремиться к той же цели. И ничто их не остановит: ни мой печальный опыт, ни твой страшный пример.

  

   - Я не ослышался, вы и вправду сказали, что мой пример страшен? - всполошился путник. - Почему?

  

  

   Но странник поспешил увести разговор туда, где вопросы будут задавать не ему, а он.

  

  

   - Что заставило тебя принять такое решение? - спросил странник.

  

  

   - Соображения исключительно идеального свойства! - словно опасаясь, что ему не поверят, выкрикнул путник.

   - Какие это соображения, позволь спросить?

  

   - Не уверен, что смогу объяснить, - пожал плечами путник.- Но ещё меньше уверенности, что ты сможешь понять. Меня никто не понимает, - неожиданно пожаловался путник, хотя я желаю всего лишь осчастливить человечество. Вам знакомо такое ощущение избранности?

  

   - Ощущение - да, желание - нет.

  

   - Не каждому дано, - гордо произнёс путник. - Господь не разбрасывает семена на неунавоженную почву.

  

   А сам ты бываешь по-настоящему счастлив? - бесстрастие, с которым был задан вопрос, свидетельствовал, что странник не обратил на выпад никакого внимания.

  

   - Да как сказать... Пустыня спутала мои мысли и лишила поступки логики. Но цель я вижу, и она в том, чтобы всех людей сделать счастливыми.

  

   - Все одинаково счастливы только в приюте для умалишенных, - очнувшись от привычных грёз, услышал путник. - Желающие осчастливить всех, каким-то необъяснимым образом, сами пополняют ряды несчастных. Ни радости себе, ни облегчения другим.

  

   - Кто же об этих несчастных позаботится? На земле много религий, учения их противоречивы, но, кажется, в этом единственном пункте обошлось без разногласий. Значит, Бог...

  

   - Ничего не значит, - перебил странник. - Бог одарил людей идеей добра, но не самим добром. Вот и выходит, что каждый понимает её так, как ему удобно и выгодно. Людские несчастья проистекают из одного корня: одни - не научились ценить счастье, другие - не способны его обрести.

  

   - Как же выпутаться из этого противоречия? - от напускной самоуверенности путника не осталось и следа.

  

   У меня нет прямого и честного ответа, - нехотя признался странник. - Я могу только предполагать, что в стае счастливыми не становятся. На каждом шагу нас подстерегает чужая удача и только поодиночке можно преодолеть зависть и ненависть. Пример редких счастливчиков /о действительно счастливых людях пока не может быть и речи/, окажись он заразительным, мог бы стать палочкой-выручалочкой, на которую удобно опираться, отправляясь в столь долгую дорогу.

  

   - Тогда почему, - усомнился путник, - владея такой замечательной теорией, вы, судя по всему, так и не удосужились воплотить её на практике?

  

   - Наверное, потому, что теорией занимаются трезвые прагматики, а практику творят шумные мечтатели. Они нетерпеливы и, если за шесть дней не добиваются желаемого, на седьмой объявляют теорию неправильной.

  

   - Что вы посоветуете мне, - в тайной надежде спросил путник, - продолжать двигаться по намеченному маршруту или возвратиться вспять?

  

   Странник поднял голову, задев чалмой горизонт, и внимательно поглядел на собеседника.

  

   - Выбор твой и без того ограничен, - пояснил странник, - чтобы своими советами ещё больше тебя ограничивать. Об одном могу сказать с большей или меньшей долей уверенности: в какую бы сторону ты ни направился, путь твой через каменья истины никогда не закончится откровением.

  

   Произнеся это, странник вынул из-за пояса красивую записную книжку и вечным гусиным пером начертал в ней какой-то знак, ничего не объясняющий постороннему, но означающий общее количество тех, кого пытался вразумить, без малейшей надежды на плодотворность затраченных усилий.

  

   Путник же, возвратившись, не стал сдувать накопившийся между страницами песок - единственное свидетельство проявленной им самоотверженности, и, почти изъеденным огрызком карандаша, записал: "Великие теории смешны, как смешна сама мысль о возможности их применения в пустоте. Другое дело - оазис. Но до него не добираются, в нём -рождаются".

  

  Борис Иоселевич

---

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА - 21

                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                             ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА – 21

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

УМЕНИЕ ОТВОДИТЬ ГЛАЗА, КОГДА ПРИБЛИЖАЕШЬСЯ

К БЕЗДНЕ, ОТНЮДЬ НЕ РЕДКОСТЬ В ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ ОПЫТЕ

Настроение синьора Бульоне только потому достойно упоминания, что за показным весельем скрывалось состояние духа близкое к безнадежности. Атака на Агнесс, была лишь предлогом для атаки на него самого, тем ключиком, который должен был открыть его банковский сейф, поскольку требуемая сумма не могла уместиться в его карманах, тоже достаточно поместительных. При полном отсутствии уверенности, что его оставят в покое. Обуздать шантажистов не проблема, но неминуемая огласка превратит его надежды, связанные с приходом во власть, в несбыточные, не говоря уже о крушении авторитета наработанного за долгие годы изворотливости и терпения. Он не только ощущал, но и отчетливо видел себя под обломками с таким трудом возведённого политического ипподрома. И впервые за восемнадцать лет псевдоотцовства, в нем окрепла злость на приемную дочь, отблагодарившую столь гнусным способом за оказанное ей добро.

Но, даже в состоянии справедливого негодования и ненужного возбуждения, не мог позволить себе пренебрежение логикой и здравым смыслом. При всей несомненности её вины, свою видел не менее отчетливо и ясно. Не досмотрел, как принято говорить в таких случаях, а ведь многое из того, что предшествовало нынешней ситуации, легко, если не прочитывалось, то предугадывалось. Но искренне считал бессмысленной затеей бороться с тем, что заложено в нас самой природой. Это как наводнение: сколько ни возводи дамб, разлетятся, словно карточные домики. И лучшее доказательство тому, он сам и его супруга. С ловкостью фокусника, превращая, подвернувшуюся случайность, в случай, при надобности, повторяющийся, осознавал, что и Анна, не упустит любую возможность грехопадения, а, при удаче, сумеет создать сама.

Ох, уж этот половой вопрос! Человечество, как рыба на живца, идёт с закрытыми глазами ему навстречу, забывая на какое-то мгновение, впоследствии оказывающимся решающим, о тех мерах предосторожности, которые избавляют не только, и даже не столько от непредусмотренного потомства, но и от навязчивых общественных догм, строго карающих тех, кто их нарушает. Но судьи… Кто они, эти неумолимые соглядатаи нравственного бессилия? Ведь те, кто судят сегодня, завтра сами окажутся подсудимыми.

Кому, как ни юристу, видно то, мимо чего скользит взгляд непрофессионала. Но понимание отнюдь не гарантирует от промахов, сопутствующих неведению. Надо ли удивляться, что вновь и вновь углубляясь в снимки, с буйствующей в сексуальном трансе Агнесс, чувствовал, как оттаивает в нём ледяная кора моральных узд, с одновременно возрастающим желанием овладеть этой кудесницей разврата.

И в недолгое время до появления Агнесс, занялся лихорадочным поиском подходящих слов и сопутствующих им жестов, способных убедить  распутницу в том, в чём не был убеждён сам. Отсутствие публики, для которой, обыкновенно, предназначалась такого рода изощренность, не являлось помехой. Заменой ей могла сойти Агнесс, не столь, правда, сговорчивая и податливая на его аргументы, да и он сам, когда, репетируя перед зеркалом, поддавался игре воображения.

Агнесс следует удивить, ошеломить, ошарашить, дабы лишить возможности возражать, а лишь покоряться, как покорялась тем, чей оргазм изливался на неё Ниагарским водопадом. Отцовское чувство, до последнего времени не ставившееся под сомнение, вдруг расшаталось, и всякая попытка восстановления была бы бессмысленна. Всё меньше он видел в Агнесс дочь и всё больше женщину, обольстительней которой, как ему казалось, не встречал и более желанной, без сомнения,  не было.  

Снова и снова, сравнивая интернетовские слайды и нынешние фото, убеждался в своей правоте, осознавая, что, не имея права на мечтаемое, отказаться от него не сможет. Вопрос лишь в шансах на успех. Если ограничиваться только слайдами, не много. В слайдах она была с мальчишкой себе под стать. В том он не находил разврата, а лишь неконтролируемую страсть, и даже минет воспринимался не более, чем один из способов её выражения.

Но теперь, когда неосознанность превратилась в неудержимое следование неконтролируемым страстям, ощущение в своём теле мужчины, стало для неё высшей благодатью, мог, как ему казалось, предложить ей то, в чем так нуждалась. Какой смысл исчерпывать себя в безумстве неупорядоченного  наслаждения, как исчерпывает пересохшее горло живительную влагу? Для него не было мучительней осознания, что на пути опьяняющего желания испить из живого бокала, не оставляя на дне даже осадок, окажутся непреодолимые помехи. Не оставалось иного выхода, как возвратиться в реальность, но робкие попытки, вытеснить мечтаемое, из сферы желаемого, заканчивались нокаутом, нанесённым им самому себе, и он сдавался на милость собственной глупости, но ненадолго. Стоило обратить свой взор на неопровержимые доказательства, как всё его существо восставало против отступления от цели, взять которую можно было, что называется, голыми руками.

Это был разврат, яркость и мощь коего поглощает целиком, не оставляя времени на размышления, не говоря уже о том, чтобы взглянуть на себя со стороны. В нём нет соперников, а только участники. Отчего же не поучаствовать и ему? Ничего, кроме тела, в ней не осталось, и ничего, кроме тел, её не интересовало. Она окуналась в происходящее с отдачей, не ведающей усталости, ибо вчерашнее, сегодня воспринималось не повторением пройденного, а неостывающей новостью. Столь откровенная самоотдача любую другую свалила бы с ног. Но не «машину любви», как говорят, в таких случаях, сексологи. Оставалось немногое, добиться внутреннего отречения от отцовства, мешавшего как вовремя не вынутая заноза.  

Она вошла с видом Жанны Дарк, идущей на эшафот за свои убеждения, забыв в одночасье, что сама была инициатором этого разговора. Разве она не вправе отстаивать всё, что касается её личной жизни? И что за манера вызывать её «на ковёр» всякий раз, когда кому-то что-то не нравится в её поведении? Пусть даже эти «кто-то» её родители. По её решительному виду синьор Бульони понял, что, по сравнению с предыдущим разговором на эту же тему, нынешний не идёт ни в какое сравнение. Там она была покорной овечкой, но роль, однажды сыгранная, её не удовлетворила, и она, отринув притворство, осталась той, кем была — львицей, обустроившейся в сексуальных джунглях и принявшей не ею установленные, но её устраивающие, правила.

Наловчившийся угадывать чужие мысли, адвокат, в молчаливом возмущении Агнесс, проследил ход её размышлений так, как если бы высказалась вслух. Она стояла перед ним гордая предстоящей победой в поединке, ещё не начатом, но для неё уже завершённом. И он понял: доводы, им припасённые и казавшиеся неотразимыми, не стоят усилия, затраченного на их подготовку. Откровенно залюбовавшись ею, синьор Бульони утратил бдительность, что не ускользнуло от внимания Агнесс. Он пожирал её глазами, точно так же, как мужчины, с которыми ей приходилось иметь дело. Это усилило уверенность в правильности избранной ею тактики, и решение не отступать от неё ни на вершок, сделалось непоколебимым.

– Сядь, – сказал он, указывая на стул.

– На вопросы, тобою приготовленные, могу ответить стоя, – огрызнулась Агнесс, однако села.

– Пожалуйста, поумерь тон, поскольку речь идёт о нашем спасении.

– Я спасу себя сама.

– Это что, пустая похвальбы или ты  и вправду не понимаешь, в какой угрожающей ситуации все мы находимся?

– Я отвечу, при необходимости, сама за себя.

– К сожалению, ты не одна. У тебя есть я, мама, муж, и, происходящее с тобой, отражается  на нас. Так что меч карающий висит над всеми нами.

– Сдаётся, тема эта нами уже обсасывалась. И, помнится, к взаимному удовлетворению.

– Но прежние доказательства, проявив необходимую долю снисходительности, можно было, если не простить, то хотя бы понять, тогда, как новые — прямое тебе обвинение. – И синьор Бульони резко передвинул фото на край стола, и одно из них, скользнув, спланировало к ногам Агнесс.

Она не сумела скрыть удивления, но при этом ни малейшей растерянности.

– Откуда у тебя это добро?

– Надо полагать, стараниями  кого-то из присутствующих на оргии. Но сейчас, главное, вопрос нашего общего спасения.

– Не мучайся, – ответила она после довольно продолжительного молчания, – я уйду от вас, и все вы окажитесь не причём.

– А мужа куда денешь?

– Оставлю вам.

– И что потом?

– Буду жить так, как хочу, и делать всё, что мне заблагорассудится.

– Похоже, разврат не прибавляет женщинам ума.

– У меня другое мнение, но, в отличие от тебя, не буду его навязывать.

Синьор Бульони вышел из-за стола, взял стоящий в стороне стул, и, подтащив, устроился напротив Агнесс.

– Поумерь свой пыл, дорогая моя, сейчас не время, что-то доказывать друг другу.

И, медленно, не упуская подробностей, и даже прибавляя кое-что от себя, изложил разговор с шантажистом.

– Не может быть! – воскликнула Агнесс, утратив значительную часть своей самоуверенности. –  Рональдо, как ты смог?..

– Как видишь, смог. У меня сложилось впечатление, что сможет даже то, что кажется невозможным.

– Это предательство!

– Нашла в чём его упрекать!

– Я думала… Была уверена…

– Он подбрасывал тебя, всем, кому ни лень, а ты принимала это за любовь с первого взгляда, хотя любил только деньги, которыми оплачивались твои способности. Потому так непросто вырвать тебя из его рук.

– Этого не может быть. Он уступал моим желаниям, а не я его требованиям.

– Женская логика порой приобретает самые безумные очертания. Но я отношусь к случившемуся, как к обычным издержкам необычного производства. Таковы правила игры, в которую, своим участием, вовлекла нас.

– Что же теперь?

– Тот же вопрос задаю и я.

– Мне?

– Нам обоим.

–  Ты же ни в чём не виноват.

– Но расплачиваться придётся по полной программе.

– Чем я могу тебе помочь?

–  От твоего поведения зависит успех того, что намерен предпринять.

– Но, папа, это не должно нанести ему вреда.

Синьор Бульони раскрыл было рот, но опомнился и молча проглотил удивление. Бессмысленность приводимых им доказательств была столь очевидна, что самым надёжным счёл не знакомить Агнесс со своими намерениями.

– Не забудь, теперь я тебе не отец.

–  Не волнуйся, не забыла. Тем более, что мама подтвердила.

– У вас был разговор?

– Разумеется. Могла ли я оставаться равнодушной к услышанному?

– О чём вы ещё говорили?

– Какая разница?

                – Это не любопытство. Мы сейчас в таком положении, когда я просто обязан быть в курсе всего происходящего вокруг меня.

– Она рассказала мне всё.

– И тебя не удивило?

– Ничуть. Мы поняли друг друга.

–  Тем лучше. У нас в запасе месяц, и мы проведём его вместе в одном укромном местечке, где можно будет не только отдохнуть, но и собраться с мыслями. Сейчас нет ничего важнее и насущнее.

– А что ты считаешь менее важным?

– Не всё сразу.

– И не один раз?

– Это уж как получится.

– Мы будем одни?

– Для нас в этом мире не найдётся места для полного одиночества.

– Но, папа… Ах, извини, но я устала прятаться. С какой стати? Я такая, какая есть, и ничего другого из меня не вылепить.

Он поглядел на неё так, как если бы увидел впервые, испытывая при этом  ощущение человека, всю жизнь проведшего у реки, и однажды оказавшегося на берегу моря.

– Уезжаем завтра. Будь готова.

Перед тем, как закрыть за собой дверь, обернулась:

–  Я  готова ко всему.

– Не сомневаюсь.

Она едва раздвинула губы, но не в улыбке, а в ухмылке.

– Шлюха, – подумал он, – но какая!

Борис Иоселевич

/ продолжение следует /

АТЕИЗМЫ

АТЕИЗМЫ

НЕДОРАЗМЕНИЕ В АДУ

В аду, коль правду

Сообщает пресса,

Объявлен конкурс был

На лучшего повесу.

Естественно, сошлись

Желающие славы,

Естественно, нашлись 

И судьи сей забавы.

Назначили призы

И, по большому счёту,

Известный спонсор сам

Установил им квоту.

Согласно каковой,

Победу одержавший,

Получит приз такой,

Какой не снился даже.

Естественно, игра шла

Не на жизнь — на деньги.

Естественно, судьба

Решалась в тайне где-то.

И победитель был,

После борьбы упорной,

Определён в верхах,

Чтоб не казался спорным.

Но главное ведь — приз…

Всё замерло, умолкло.

А спонсора всё нет —

Намёки, недомолвки…

Но вот пронёсся слух,

Что спонсор перепутал:

Имел в виду он — рай,

Да, видно, бес попутал.

АКУЛЬКИСТИКА

У Акульки груди — культи:

Плоска, как равнина.

Целовать такие груди

Бог послал раввина.

И хотя не по душе

Не еврейке ребе,

Благодарно воспринял

Сан посланца неба.

Обаять Акульку стал

Голосом влюблённым.

Раз — за «пулькой» вдруг

 Сказал: «Ею я доволен»!

Разузнать не удалось,

О чём с ней стрекочет,

Но, по виду, он точь в точь,

Как соседский кочет.

Совратил раввин девицу

В лоно иудейства…

Нет на совести еврейской

Большего злодейства.

СТРАСТЬ МОНАХА

Умом девицу не понять

И грудь аршином не измерить.

В её божественную плоть,

Лишь лицемеря, можно верить.

Всё в ней волнующе свежо,

Раздевшись, смотрится принцессой…

Жаль, что терпенья не дано,

Дождаться окончанья мессы.

ВАЛГАЛЛАКИ

Вправду, или нам налгали, 

Те, кто были на Валгалле,

Нынче нам не разобрать.

 Тоже люди, раз не боги,

Не сказать, чтоб недотроги,

А у женщин — даже ноги,

Смертных чтобы соблазнять.

Безрассудству не подвластны,

Боги тем уже опасны,

Что способны ежечасно

Превращать нас в дураков.

Снисходительны же боги

К торгашам, грызущим Тору,

И какую-нибудь Дору

Могут на небо послать.

Там, при общем чаепитье,

Невозможно челом битье,

Там веселье, песни, пляски

От звезды и до звезды.

Там божественные трели

Арф, органов и свирелей

Помогают скороспелой

«Валгаллической» любви.

Борис  Иоселевич