ОПЫТЫ РИТМИЧЕСКОЙ ПРОЗЫ – 8


СЛОЖНЫЙ ВЫБОР


Не ощущение победы над телом девственным, а обещание обеда манило явственно. Я выжидал, но не срывался... Какое, к чёрту: «Погоди»! Я лишь вчера обосновался и не желаю уходить.


А дева бродит возле... возле... Всему доверчива, тиха. Я отбиваюсь: «После, после! Не торопи приход греха».


Не соучесть желаний чуждых, взаимно мучающих плоть: одним бы страстью опалиться, другим бы — грядку прополоть.


СТРАДАНИЯ МОЛОДОГО АЛЬФОНСА


Альфонс, поклонник Альфонсины, прочёл анонс, что некто сильный покажет в цирке представленье, чем женщин приведёт в смущенье.


Сбежались женщины... Альфонс, ведомый чувством джентльменства, подруге лучшее взял место, сам удаляясь на верхний хор. И что же? Вышел молодец, в костюме из гусиной кожи, лицом напоминавший рожу, и выставил огромный член.


Цирк замер. Затаился. Ждёт. Альфонс глаза прикрыл, но вот, открыв их, видит Альфонсину, припавшую всем телом к диву.


И заорал во весь опор!


С тех пор он не женат, но ежели ему укажут на сей факт, советчика берёт за горло. Нежно. И убивает. Просто так. Небрежно.


ТРИ ПОЭТИЧЕСКИХ ДНЯ

/ после прочитанного /


Три дня в Опочке, в постели, сочно, Керн отдавалась поэту ночью. А днём играла на фортепьяно: мгновенье чудно — метанье странно.


ЗАГАДКА


Мы испокон не понимаем женщин, считая почему-то, что, как клещи, они мечтают вытянуть из нас ум, силу, мужество и деньги про запас.


Теперь, когда мы лишены всего, не ведаем, что делать и что думать: ведь женщины по-прежнему нас любят, но любят сразу всех — не одного.


НЕУДАЧНЫЕ ФИНИШЁРЫ


Ни я, ни ты, ни даже он не взяли, что лежало. То ли ленивы, то ли сон своим осилил жалом. Но только кто-то подошёл, в холодном лунном блеске, и всех нас резво обошёл на финишном отрезке.


НЕУТОЛЁННАЯ ЖАЖДА


Бывает с каждым. С каждой — тоже. Томимся жаждою подкожной. Но ведь не с каждым и не с каждой мы утоляем эту жажду.


Пусть каждый скажет сам себе — и каждая, понятно: мы жажду утолим в труде, нам не всегда приятном.


И нам, наградою за труд, пусть будет каждая и каждый... Воспламеняемся, как трут, чтоб навсегда сгореть однажды.


ПЕНА И ПЕННИ


Пропустить полпинты. Сдуть усами пену. Как, без сотни пенни, выдержать измену? Брови крайней справа, что в открытом платье, не глядят, но видят наполнявших партер.


Вычислить сумеет, кто сумой, кто с суммой. Пенни мне бы, пенни... Взял бы Иму Сумак. Премий не жалел бы, избегал бы прений. Пенни мне бы, пенни... Кто пленён, кто пленный?


Отошёл от стойки — подошёл к окну: проходили стайкой на мою беду. Избранную мною, уводил другой. Пенни мне бы, пенни: гнул её б дугой.


ГОБОЙ И ВАЛТОРНА


О пошлом — ни слова. О прошлом валторна в дуэте с гобоем поёт. Про факт всем известный о деве чудесной, что в сердце гобоя живёт.


Ему бы, гобою, такую валторну, и он бы сумел покорять. А что же валторна? Ни вздоха, ни стона. Как ей за себя постоять?


И мысль, что напрасно теряет он время, ввела в исступленье гобой. И, полный трагизма, он принял решенье, самим оставаться собой.


Борис Иоселевич

застенчивые афоризмы - 4

ЗАСТЕНЧИВЫЕ АФОРИЗМЫ - 4

На  руинах  сознании  нередко  встречаются  люди,  задетые  за  край  плаща,  а  потому  готовые  отомстить  человечеству  за  его  к  ним  пренебрежение.

Никогда  не  бывает  так  хорошо,  чтобы не  стало  еще  хуже.

У  судьбы  нет  следующего  раза.

Пропорции  соблюдены  -  Проперции  изведены.

Запахло  несъедобным  жареным.

Табуретка  без  роду  и  племени,  а  выдает  себя  за  кожаное  кресло.

Иногда  лучше  много  потерять, чем  мало  найти.

Или  мы  не  понимаем   того,  что  видим, или  видим то,  чего  не  понимаем.

Прибавочная стоимость  -  это  когда  к  цене  хлеба   прибавляют  отпускные  начальства.

Задача  полководца  выиграть  битву,  а  не  судиться  с  теми,  кто украл  у  него  победу.

Сколько  бы ни  утекали  мозги,  начальству  всегда  будет  казаться,  что  самые  опасные   с  ними  рядом.  

Вести  из  России:  нужны  нефтяники,  а  не  нефритчики. 

Преимущество  замкнутого  пространства:  о  собственной  кончине  узнаешь  первым,  о  конце  света  -  последним.

Миф  в  реальность  превращают   побежденные,   реальность   в  миф  -   победители. 

Дьявольская  логика:  вера  в победу  демократии  на  необитаемом  острове.

Важен  не  обстрел,  а  прямое  попадание.

Зад  украшает  не  голова,  а  кресло.

Будущее  не  то, что   мы ожидаем, а  то,  что  нас  ждет.

Комплект  неполноценностей. 

Иногда  хочется  почувствовать  себя,  пускай не в как  хорошем  кино,  то  хотя  бы,  как в  плохом  театре. 

Обещают  золотые  горы?  Вдумайтесь,  не  опасно  ли  в  вашем  возрасте  заниматься  альпинизмом?

Было  да  дебильем  поросло. 

Светоч  задних  мыслей  и  передних  слов. 

Много  важного  да  мало  нужного. 

Все  мы  мельники  на  мельнице,  перемалывающей  воздух.

Не  понимаю  тех,  кто  творит чудеса  и  при этом   удивляется,  что  они   существуют.

Какой   матерый  человечище:   ни  слова  без  мата.

Чем  наглее  глупость,  тем  глупее  наглость.

Подкупал  собственную  совесть, опасаясь  ее  суда.

Считался  неподкупным  не потому,  что не  брал,  а  потому,  что  дорого  запрашивал. 

Борис   Иоселевич

ЛИРИКА - 3

ЛИРИКА – 3  


ВОСПОМИНАНИЕ  


Устал я ждать…
Твои глаза,
Как усташи,
Они страшны.
Манят,как пустошь,
Как курок,
Бьют точно
В цель,
Наискосок.  
Устал я ждать
Твою любовь,
Что вдоль устал,
Что поперёк.
И обещаньями  
Я сыт.
Увещеваньями
Я бит.
Но, главное,
Что я забыт,
Как в прошлое
Ушедший быт.


ТОСКА


Такая просыпается тоска,
Как будто пуля стонет у виска,
Как будто над рекой висящий мост,
На дно уйдя, меня с собой унёс.


Я, может быть, тоску превозмогу,  
И, может быть, переплыву реку.  
Но страх, что я тонул, гнетёт меня,
Как крышка гроба, мысли старика.  


СЕКРЕТ


Не плюй в колодец — чистая вода!  
В ней отразилось лика ликованье.
Пройдут невеста, мужняя жена —
И влюбятся в тебя, как в изваянье.  


И ты не сможешь наложить запрет:
Силён соблазн остаться в женских душах.
И пусть жена кричит иль шепчет в уши —
Ей никогда не вырвать твой секрет.


ПРИЗЫВ


Истолкуй в свою пользу призыв,
А к чему призывают — неважно.
Подожди, скоро грянет прилив —
Прыгай в лодку и действуй отважно.  



А в отлив возвращайся домой,
Утром в банк за положенной данью.
Человек для того и рождён,
Чтобы верить в простые преданья.



РАССТАВАНИЕ


Ты уходи, а я останусь,
Ничто не будет в тягость мне.
Я подтвержу мою причастность,
Чтоб исповедаться во сне.  


Мои признания готовы,
Я славно вызубрил урок,  
И в каждой фразе ты откроешь  
Небрежно спрятанный упрёк.  


Не тот, что ты мне посылала
При расставании ночном,
А тот, что в душу проникает,
Когда не думаешь о том.


Мы — в разных уголках планиды,
Мы  разных — корабли — широт.
Но пожалеем мы об этом  
Лишь у божественных ворот.


СТИХИЯ


Не стихи открылись, а — стихия,
Видится в них столько лишней силы,  
Что в порыве, сумрачном и грозном,  
Унесёт куда-то к дальним звёздам.


Не найти в них нежности… И что же?
Не прочтёт их женщина, встревожась.
Но, услышав где-то на эстраде,  
Задохнётся в собственном экстазе.


Чтож, стихи бывают и такие,
Странные, как странен мир стихии.
Их не пьют, как пьют ликёр, глотками,
В них ныряют, как в пожара пламя.

Борис  Иоселевич

ЭРОТИЧЕСКИЕ СТАНСЫ

ЭРОТИЧЕСКИЕ СТАНСЫ-2


ВДОХНОВЕНИЕ


Художник  лёг  с натурщицей  в  постель,
Чтоб написать с неё пастель.
Он  цель  для вдохновенья обретя,
Искусству бросил  вызов не шутя.
Модель  же, радуясь  вниманию мутанта,
Пыталась отыскать в нём признаки таланта,
Чтоб сам Дали не выдержал сравненья,
Как  пред  поэмою  стихотворенье.

С тех пор натуры необычный профиль
Стал для художника экзаменом на профи.
Творил в экстазе и в горячке буден,
 Как шоумен,  был говорлив и блуден.

Что смог, то сотворил — век короток подёнки:
С  натурщицы портрет — натурщице ребёнка.


ТЮР-ЛЮ-ЛЯ-ШЕЧКИ


Молодец  я — хоть куда,
Тюр-лю-лю  и  тир-ля-ля.
Ходят девушки за мной,
Тир-ля-ля  и  тюр-лю-лю.

Притворяюсь, будто мне —
Тюр-лю-лю  и тир-ля-ля.
А сам всё гляжу в окно,
Тир-ля-ля и  тюр-лю-лю.

А в окне том — тюр-лю-лю,
Вижу, вижу — тир-ля-ля,
Федя  Феничку  мою —
Тир-ля-ля  и  тюр-лю-лю.

Закричать хочу: »Подлец»!
Тюр-лю-лю  и  тир-ля-ля,
Да язык, как холодец,
Тир-ля-ля  и  тюр-лю-лю.

Ладно, думаю, бандит,
Тюр-лю-лю и тир-ля-ля,
Ты — на Фене — тир лю-лю,
Мне — до фени — тюр-ля-ля.


ЛЮБОВЬ  МИНЕРА


Не упускал момент,
Поскольку был минер.
Улики  оставлял
И крики вслед: «Позор»!
В домах, где он бывал,
Набито  детворы,
Но вновь стучит в окно
И просит: «Отвори»!
А  женщину, увы.
Не учит опыт  тех,
Кто подорвался там,
Где, вроде, мин-то нет.


Борис   Иоселевич

СЕМЕЙНЫЙ ПОДВИГ

СЕМЕЙНЫЙ  ПОДВИГ


/драма  наших  дней/


Жена.  Скупой!  Скупой!  Скупой!


Муж.  Вовсе  не  скупой.


Жена.  А  я утверждаю:  Скупой!  Скупой!  Скупой!


Муж/осторожно/  Не  скупой, а бедный.  Я не могу дать  тебе того, чего  у меня
нет.


Жена.  А почему у Геннадия Петровича  есть?


Муж.  Геннадий  Петрович?  Это… это…


Жена.  Ничего  не  «это».  Уж  я это  знаю. Такой  же, как ты, а может и хуже. Но не скупой. Бумажник  у него,  знаешь  какой  толстый. Толстенный.


Муж.  Ты что,  рылась  в его  бумажнике?


Жена.  Очень мне надо. Он  сам. Когда  раздевается, обязательно  кладёт  под  подушку.


Муж.  Он при тебе раздевается?


Жена.  А  разве в постель  ложатся  одетым?


Муж.  И в этой постели была  ты?


Жена.  А ты предпочёл бы  другую?


Муж.  Угадала.


Жена.  Не так сложно, как кажется.  Но тогда содержимое  бумажника досталось бы не тебе.


Муж.  Не возьму в толк, какая  связь между тобой и бумажником  Геннадия Петровича?


Жена.  Проще  простого. Главное, заставить мужчину вынуть бумажник. Остальное для женщины дело техники.


Муж.  Техники  какой, сексуальной?


Жена.  Послушай, дорогой, когда мы с тобой венчались, я дала тебе клятву верности и ничего тверже  женской клятвы  мир пока не знает. Единственную конкуренцию ей  могут  составить якутские алмазы. Но  как раз в них ты ничего не смыслишь. Не надувайся, как пузырь, когда говорю правду. У нас с Геннадием  Петровичем чисто деловые отношения.  Кстати, ты ему нравишься. Сам мне говорил.


Муж. Приятно, что в постели вы заняты моей персоной.


Жена.  Он называет тебя  недотёпой  и  ищет способ помочь.


Муж. Кажется, нашёл.


Жена.  А  в качестве посредника  предпочитает меня. Мог бы давать деньги напрямую, но боится задеть твою гордость. По его мнению, самый гордый  народ именно голодранцы.


Муж /возбухая/  Он посмел назвать меня голодранцем!


Жена.  Не назвал, но подумал.


Муж. Похоже, так спелись, что  понимаете друг друга с полумысли.


Жена. Не горячись, а рассуди  здраво.  На твою зарплату можно умереть, но на похороны её не хватит.


Муж/ начиная  соображать/  Тогда  почему ты требуешь у меня денег, да  ещё называешь скупым?


Жена.  Потому что, прежде чем идти к Геннадию Петровичу, я должна хорошенько  рассердиться. Разве не подвиг лежать в постели с импотентом  ради того, чтобы прокормить семью?


Муж  /расчувствовавшись/  Дорогая, но ведь я…



Жена.  Лучше помолчи, скупердяй!





ЖИЛИ-БЫЛИ


У  Василия Ивановича умерла жена, Степанида Евсеевна.


Отправился  Василий Иванович  в трактир и там сказал суетящемуся половому:


– У меня, лакейская твоя душа, жена померла.


– Гуляша нету,– отвечал половой.– Имеются щи по-флотски и каша  геркулес.


– Василий Иванович стал есть щи, когда к нему подсел какой-то пижон в шляпе канотье и с тросточкой.


– Местечко найдётся?– поинтересовался пижон и тросточкой помешал щи.


– Располагайтесь,– Василий Иванович  с удивлением  разглядывал чужеземный убор.– А вот беда у меня, жена, стало быть, померла. Жили-были, а перед самым авансом и представилась.


– Радоваться надо,– сказал пижон, вытирая тросточку о пиджак собеседника.– Мою никакая короста не берет. Хоть кол теши, хоть отравой греши. Не женщина, а памятник вечной славы. Кстати, вот и она. Глаша, познакомься с Владимиром Иванычем,  жена у него дуба врезала.


– На мне женитесь,– предлагает Глаша, расклёшивая ноги, как матросы в танце «Яблочко».


– А своего куда денешь?– сомневается Василий Иванович, стараясь не глядеть.
А чего ему сделается? Перетерпит. Вы, по всему видать, более годика не протянете, тогда я снова за него выйду, уже на выгодных для себя условиях.


– Коли так, можно и жениться,– соглашается Василий Иванович,– Траур пока не миновал, так что заодно и по тебе справлю.



Сначала соседки осуждали Василия Ивановича за скоропостижность: не износив башмаков, купленных покойницей на толкучке, привёл другую, у которой кофта на груди не застибается. Но вскоре примирились, наблюдая, как новенькая скукоживается прямо на глазах.



Сразу после похорон Василий Иванович позвонил пижону:



– Горе у меня, мил человек, жена, стало быть, померла. Жили-были, а перед самым авансом окочурилась.



– Ты, отец, не туда попал,– изумился пижон. Слышно было, как он тросточкой что-то размешивает в тарелке.– Я лицо частное, незаинтересованное. Тебе служба благоустройства требуется.



Борис  Иоселевич  

ВЕРСИЯ СЛУЧИВШЕГОСЯ

ВЕРСИЯ  СЛУЧИВШЕГОСЯ

/ детектив с сексуальными отклонениями/  


– Мне бы не хотелось вдаваться в подробности, – смутился Егор Катушев. – Да это и не интересно.

– А меня интересуют именно подробности, – отметая возможные возражения, заявила
следователь Марычева.  


Вероятно, она была молода, вероятно, всего несколькими годами старше двадцатилетнего подследственного, хотя по её, отнюдь не цветущему виду, невозможно было определить с достаточной степенью точности не только возраст, но и половую принадлежность: худосочная, плоская, как выжженная равнина, руки, как у Шалтай-Болтая, волосы, как сухая штукатурка, глазищи выпучены, того и гляди выкатятся из глазниц прямёхонько на следовательский стол и, вопреки законам трения, умчатся в бесконечность.


К тому же физиономия у следовательши напряженная и злая, с такой физиономией в человека целятся, а не пытаются докопаться до истины, от которой зависит его свобода, а может и жизнь. Но самым мучительным для Егора, пребывающего в постоянной влюблённости в ЖЕНЩИНУ, было исходящее от неё  чувство враждебности к допрашиваемому и превосходства над ним, особенно, когда ей казалось, что тот пытается увильнуть от неприятных или нежелательных вопросов. А её интересовали именно такие. В конце концов, Егору стало ясно, что плетью обуха не перешибёшь, раз по твоей вине /прямой или косвенной, пока не установлено/ погибла девушка, предположительно изнасилованная незадолго до смерти.  



Егор отбивался, как умел, уверяя, что никакого насилия не было, а то, что принимается за таковое, состоялось при общем согласии /Егор мысленно улыбнулся, вспомнив слова классиков о «взаимном непротивлении сторон»/, при том, что инициатива исходила не от него. Он вообще не из числа инициативных, наперёд зная, что женщина, при желании, проявит её сама.  Чувствуя, однако, что доводы его лишь укрепляют следовательшу во мнении, что подозрение — царица доказательств, Егор сникал, терял нить заранее обдуманной самозащиты, приводя, тем самым, мучительницу в упоение от собственного всесилия и проницательности.


– Итак, я вас правильно поняла, что между вами было обоюдное соглашение /Егор кивнул/, но тогда почему она покончила с собой, или вы всё-таки оказали ей в этом посильную помощь?  

– Это случайность, если, конечно, вы верите в случайности.

– Я верю фактам, без которых не составить общую картину преступления. В ваших интересах не уклоняться от подробностей и, тем более, не пытаться отделаться общими фразами.

– Знали бы вы, что я сейчас чувствую!

– Очень хотела бы знать. И как вы, надеюсь, понимаете, не отходя от тела. Как давно вы с нею знакомы?

– Мы вообще не были знакомы.

– Вы придерживаетесь принципа, секс — не повод для знакомства?

– Вы так ничего и не поняли, – раздражился Егор. – Я был в таком состоянии, когда о принципах не думают. Просто необходимо было ощутить рядом живую душу.

– Мне подобное знакомо, – неожиданно миролюбиво произнесла следовательша. – Вы могли бы позвонить другу или подруге.

– Мужской дружбой я не избалован, а из-за подруги всё и началось.

– Вы поссорились?  

– Называйте это ссорой, но к следствию она отношения не имеет.

– В этом кабинете всё имеет отношение к следствию.

– Я застал её с другим.

– Как это произошло?

– У меня был ключ от квартиры, и она меня не ждала.

– А не подвела ли вас игра ретивого воображения?

– Видите ли, я способен отличить половой акт от акта безоговорочной капитуляции.

– В чём же выразилась ваша капитуляция?

– Швырнул ей ключи и ушёл.

– Чтобы «снять» первую встречную?

– Она нашла те единственные слова, в которых я тогда нуждался. Уже за одно это я был ей благодарен.

– В чём это выразилось?

– Моя благодарность?

– Её сочувствие.  

– Она сказала: «Давай грустить вместе».

– Так мало?

– Так много. Она ближе других подошла к моему горю. Что называется, глаза в глаза. А когда её рука, словно непроизвольно, стала расстегивать мне брюки, я понял, что в данный момент она — лучшее, что может предоставить мне судьба. И смирился.

– Как у вас, мужчин, всё просто: пришёл, увидел, получил.

– Теперь, когда вам всё известно…

– Речь не обо мне. Продолжайте.

– Я ведь не на исповеди.

– Ошибаетесь, подследственный Катушев, на исповеди, – кажется, впервые за долгий допрос в её глазах промелькнуло что-то, напоминающее оживление. – И чем чистосердечней она будет, тем больше появится у вас шансов на спасение.

– Она затеяла любовную игру.

– В чём это выразилось?

– Неужели не понятно?

– В общих чертах. Но, повторяю, меня интересуют именно подробности.

– Ну, хорошо… Это был минет.

– Это когда женщина сосёт?

– Может кто и сосёт, а она принимала минет. Разница такая же, как между любительской и профессиональной игрой на фортепиано.

– Ах, да, вы же музыкант. И, разумеется, не возражали.

– Но и не был за. Я всё ещё любил изменницу, а всякая замена любви суррогатом, казалась мне кощунством. Но моя случайная знакомая не принимала никаких доводов. При этом она облекала свои желания в обёртку сочувствия и делала это весьма умело.

– Девица — умелые руки. Таких в моём кабинете побывало немало.

– Постепенно она меня «разогрела».

– В чём это выразилось?

– Я сделался управляемым. Попросту ручным. Увлёкся. Мне было хорошо и радостно. Почувствовал себя распахнутым. Важно было и то, что удовлетворил чувство мести, прямо таки обжигавшее меня. Очень хотелось, чтобы вошла изменница и всё увидела. Этого, как вы понимаете, не произошло, зато убрал из подсознания угнетавшую меня неопределённость. Расковался окончательно. И принялся на свой страх и риск изобретать новые способы, что привело партнёршу в дикий восторг.

– Вы, кажется, начинаете хвастаться.


Егор внимательно поглядел на следовательшу и после долгой паузы, нарушить которую она не решилась, сказал:


– Хотя многое и было для меня в диковинку, лицом в грязь я не ударил.

– Похоже, – помрачнела следовательша. – Похоже, вы сунули нос в самое дерьмо, не    заметив этого.

– В определённом смысле,  так оно и было, но поскольку доставляло мне удовольствие, то в чём проблема?

– Вы правы, никаких проблем.

– Мы опробовали, наверно, с десяток ноу-хау, и я, от непривычки и обилию впечатлений, изрядно подустал. Выразилось это в том, что орган мой вышел из повиновения, но когда я сообщил об этом, спарринг-партнёрша только рассмеялась. « У меня, – сказала она, – и мёртвые пробуждаются».  

– И что же?

– Она из тех, кто не оставляет выбора… Надо было видеть, каких ей стоило усилий. Может быть, потому и пришла нам в голову мысль воспроизвести половой акт на подоконнике.

– В виде бравады?

– И это тоже, но, главным образом, в виде компенсации.

– Окно, надеюсь, было закрыто?

– Зачем? Жарко, темно, а в середине ночи даже любопытные крепко спят. Впрочем, это сейчас я так рассуждаю, а тогда всеми силами пытался её отговорить. Но она оказалась, в прямом и переносном смысле, на высоте положения и выставила на меня белеющие во мраке ночи ягодицы.

– И ты… – следователь отбросила всякую официальность, – достал?

– С помощью табуретки. Представьте пейзаж: чёрный провал ночи высотой в четыре этажа, а она почти наполовину высунулась наружу, удерживаемая только моими руками, и я прочищаю ей задний проход, она громко стонет, так громко, что, казалось, разбудит город. /Следователь побледнела и схватилась за сердце/. Я пытался завершить это цирковое представление, но всякая с моей стороны попытка решительно ею пресекалась. Только почувствовав, что она начинает успокаиваться, успокоился и я. Поверьте, я отпустил её на какой-то миг, не успев осознать последствия…

– Она что-то сказала перед падением?

–«Мне никогда не было так хорошо».

– На сегодня, пожалуй, хватит.


Следователь вызвала конвой. В дверях Катушев обернулся. Следовательша торопливо приводила в порядок письменный стол. Конвойный подтолкнул Катушева и старательно закрыл дверь кабинета.


По общему мнению, суд оказался более, чем либерален к Катушеву, осудив на два года за непредумышленное убийство. Во все дни процесса следователь Марычева находилась среди зрителей, а по окончании его добилась свидания с осужденным. Она дала Егору свой адрес, сказав, что в день освобождения ждёт его у себя дома.  


– Зачем? – удивился Егор.

– Сама толком не умею объяснить. Разве что, проверить на собственном опыте вашу версию случившегося».

Борис  Иоселевич


















 

ЦИРК ЗАЖИГАЕТ ОГНИ

ЦИРК  ЗАЖИГАЕТ  ОГНИ

СОБАКА  НА СЦЕНЕ

/размышления сторожевого пса/


Несмотря на богатый жизненный опыт, в искусстве вообще, и в искусстве цирка в частности, я разбираюсь слабовато. Сказывается, надо полагать, отсутствие систематического образования или, говоря словами кинологов, школы.


Выручает природный ум и, следовательно, мне по силам понять многое: манеж, клетки, брандспойты, опилки, акробаты, клоуны, девочки в коротких юбочках, директор, оркестр, подсадная утка, слон в посудной лавке, мартышка и очки, осёл, козёл и косолапый мишка. Одним словом, цирк зажигает огни.


Но в остальном полнейшая неразбериха, как с моральной, так и с материальной точек зрения. Впрочем, как я успел заметить, в цирке зверей уважают и такое отношение распространяется даже на обыкновенного сторожа, вроде меня.


На моих глазах итальянскую болонку Милицу, всё достоинство которой в том, что выучилась ловко стоять на задних лапках, буквально захватали руками, в то время как артиста, обладающего этим даром от рождения, чихвостили почём зря за съеденную львиную долю, как если бы была последней. Лично мне подобные упрёки не понятны. Не вижу ничего зазорного в том, что слабый объедает сильного. Это не по Дарвину, зато по жизни. Но ни я, ни французский пинчер Метью, солидарный со мной, не в силах ничего изменить.


Было бы ошибкой на основании сказанного утверждать, будто цирк для животных—рай. Проблем масса, особенно с вознаграждением. Кого и по какому принципу вознаграждают, бухгалтерия и та не разобралась. Надо ли удивляться, что животные возмущаются, но так, чтобы не подслушал дрессировщик.


Из последних собачьих сил пробовал убедить администрацию: в интересах дела, чтобы каждый понимал, кормят его от выработки или согласно смете? Влияет ли на количество отпущенного мяса популярность исполнителя и аплодисменты?


Не менее важно, с точки зрения личной заинтересованности, может ли дрессированное животное после долгой и безупречной службы рассчитывать на получение почётного звания, например, «Заслуженный жираф республики» или «Медведь высшей категории»? И как следствие избранным в профсоюз и влиять на решения худсовета? Зависит ли улучшение жилищных условий от стажа и когда, наконец, отменят паспорта и справки о прививке при вселении в гостиницы и выезде за границу. В подобном духе можно продолжать бесконечно, поскольку вопросов накопилось больше, чем ответов, главный из которых, будут ли оплачивать самкам больничные листы, как при общем недомогании, так и по уходу за больным щенком?


Не меньше недоумений чисто юридического свойства: полагается моржу южная надбавка, а африканскому слону подъёмные при переезде на постоянное жительство в Нечерноземье? Как видите, пекусь я не об одних собратьях, а о сообществе зверей в целом, так что некоторая наивность, коль скоро таковая имеет место быть, не должна стать причиной иронического ко мне отношения. Разумеется, в цирке я без году неделя и к тому же у меня репутация существа плохо поддающегося дрессуре, но и того не следует забывать, что гордых и к тому же с обострённым чувством справедливости животных, увы, не жалуют. Притом, что я и сам настрадался от излишней гордости. Слишком поздно пришло понимание, что жить в клетке сытым и обеспеченным профилактическим осмотром лучше, чем голодать и холодать на свободе. И всякий раз, когда Милица и Метью восторгаются моей душевной стойкостью, я страдаю от невозможности объяснить им, что легче мечтать о свободе, чем не ведать, как от неё избавиться...

/на этом месте размышления сторожевого пса
оборвались, по причине нам неизвестной/


«ЦИРК»


Пошёл в цирк. Куда-то ходить надо, чтобы отдохнуть от людей. Не скажу, чтобы озверение было полным, но осознание превосходства над меньшими братьями приносит несомненное удовлетворение.


А тут, представьте, вижу, как этот самый «меньший» выделывает необыкновенные чудеса. Начинаю соображать, что сам на такое-подобное не способен и проникаюсь уважением, пускай хоть и к бурому медведю.


Вкратце перечислю увиденное: ездил на велосипеде /предположим, и сам бы сумел, вовремя научи меня родители/, но всё остальное, как-то взбирание на шест, стойки, кульбиты, сальто-мортале, жонглирование задними лапами и тому подобное — выше моего понимания, хотя к дуракам себя не причисляю, а вот поди ж ты...


С тех пор я вроде как потерянный. Не с кем удивление разделить. Жену попытался вовлечь, а в ответ услышал: «Меньше по бабам шляйся»! Сообразив, что не по адресу, решил обратиться непосредственно к дрессировщице. Тоже женщина, а ничего общего с моей женой. Описанию не подлежит, поскольку в ней такого наворочено, что, как говорится, хоть стой, хоть падай. Прелесть неизъяснимая. Всё при ней. И даже то, что ниже карниза, ничего, кроме благородного  воодушевления не вызывает. А как деликатна. Грубого слова даже скотина не услышит. При мне подошёл с какой-то просьбой медведь в котелке и шароварах, так она жестом намекнула, что говорит с гостем, а потому отвлекать её не следует. Медведь сразу ретировался, кланяясь мне и помахивая котелком.


Беседа с нею давалась не просто. Во-первых, волнение, во-вторых, косноязычие. А когда поняла, рассмеялась /голосок, между прочим, как колокольчик под дугой/ и говорит: «Не поздно ли в вашем возрасте новую профессию приобретать"? Пришлось успокоить. Никакой, объясняю, вам не конкурент, но меня волнует процесс околпачивания животных. Как-никак, твари неразумные, а постигают и в некотором смысле превосходят уровнем. Сравниваю с собой и, по-честному говоря, не в свою пользу. «Будь по-вашему, – смеётся артистка. – Открою секрет, который и не секрет вовсе. Им следует давать мясо. Помногу и вовремя». Что же, спрашиваю, зверьё, как и мы, из-за куска мяса готово на всё? «Увы, – соглашается, увы»!


Потускнела в моих глазах и сама дрессировщица, и её работа. То, что человек, венец, так сказать, природы, злоупотребляет своим интеллектом ради сиюминутной выгоды, ещё понять можно. Но унижать, оскорблять животное, вынуждая на потеху публики дрессированно ходить вниз головой и все за кусок мяса...  Где же наше представление о гуманности?


Ушёл из цирка душевно усталый, а жене сказал: «Всё, старая, завязал»! — «С бабами»? — «Тьфу, пропасть! У тебя одно на уме. С человечеством. С искусством. Нет мне места там, где за кусок мяса покупаются и продаются».


Жена посерьёзнела, поверила, видимо, в мои терзания.


– Могу согласиться, – говорит, – что реальная жизнь полна противоречий между статичной моделью индивидуума и практическим её обытовлением. И, как свидетельствует опыт, никто в этом смысл не может считаться исключением. Все мы сродни бурым медведям, ибо мясо, которое получаем, по-научному называется зарплатой.


Следует, очевидно, пояснить, что моя жена служит уборщицей в Академии психологических проблем и заразилась в этой организации опасной долей цинизма.


– Наш сотрудник, кандидат наук, – продолжала она, как будто я её об этом спрашивал, – доказал на учёном совете, что при хорошей зарплате непременно осуществит важное научное открытие. А его обвинили в волю... волюнтаризме.

– В чём?

– В чём-то опасном для науки. Но мы, уборщицы, между собой его поддержали. За хорошую зарплату и мы не оставляли бы неубранными кабинеты.


Видимо, в культурных кругах такое положение считается нормальным. А мне весь этот «цирк» не в привычку.

Борис  Иоселевич

ОТРЕЧЕНИЕ

ОТРЕЧЕНИЕ


В пылу суматошных дискуссий о бюрократическом засилье прислали нового начальника. Не умея решить, случайность это или политически направленное действие, мы заняли выжидательную позицию.


Новичок напустил серьёзность, чрезвычайно украсившую его круглую, как футбольный мяч, физиономию и великолепный искусственный оскал. Не могло быть двух мнений: именно такой руководящий шедевр способен врачевать общественные недуги.


С покорностью телят, допущенных к вымени, мы отдались во власть преобразований. Нам и прежде было неплохо, но поскольку обещалось и того лучше, согласились расстаться с прошлым смеясь, но со всей серьёзностью. Впрочем, как вскоре выяснилось, смеху мы не были научены, зато серьёзность намерений не вызывала сомнений. В тот же день в нашей конторе началось широкое обновление, проржавевших  от многолетних злоупотреблений, привычных методов руководства.


Обгоняя друг дружку, мы соорудили бумажный костёр, а после видели, как в несуетном его пламени исчезают последние наши колебания. На опустевших столах, напоминающих окоченевшие от грусти зимние пляжи, возникли ласковые деловые таблички, вроде: «Дай руку, проситель далёкий!» или «Делопроизводитель и делополучатель, будьте взаимно вежливы»! Были и другие, расплывчатые по форме, но одинаково настойчивые по содержанию.


Непонятливым осторожно разъяснили: отныне деятельность конторы регулируется не инструкциями, а исключительно здравым смыслом. Сначала нам самим такое объяснение показалось в диковинку, но постепенно, разобравшись с новшеством, стали находить его удобным и приятным.


Вместо заявлений, записок, прошений и отчётов — партнёрское, на равных, общение с посетителями. Их никто не загоняет в угол, напротив, вытаскиваем, чтобы пристальней разглядеть на свету. И уж, конечно, никакой волокиты: едва успевшему изложить свою просьбу, тут же вручается официальный отказ. Если у кого-то возникнет неприятный осадок, его непременно должна сгладить очевидная демократичность процедуры.


Но, как вскоре выяснилось, начинать перестройку следовало не с нас, а с наших клиентов. Получив возможность выбора, они продемонстрировали явную неготовность к радостным переменам, вольно или невольно сползая в болото уже изжитого нами бюрократизма.


– Может нам завтра придти? – спрашивают.

– Ни в коем случае, – отвечаем. – Не в наших новых правилах кормить людей завтраками. Да и совесть не позволяет красть у вас время, которое может быть использовано на обжалование наших решений.

– Умоляем, не будьте столь категоричны, – гнутся просители. – Лучше поволокитьте, помурыжте. – Краснея от напряжения, они стараются умостить незапечатанный конверт на краю стола, с которого мы не сводим глаз, но не притрагиваемся. – Всё-таки до улучшения бюрократического аппарата было лучше. Ничего не знали наверняка и это вселяло надежду. Важно, конечно, ускорить убыстрение и убыстрить ускорение, но и потери налицо. Во взаимоотношениях с властью стало меньше теплоты и искренности. Немало смущает отсутствие причин для недовольства. Раньше, когда они были, выругаешься, отведёшь душу, снимешь стресс... Никто не спорит, изменения хорошие, но недостаточно продуманные.

Посыпались жалобы. Начальника сняли. Прощаясь, он, как ребёнок, рыдал на наших опущенных плечах, прося передать тому, кто придёт на его место, чтобы не пытался ничего менять.


Я до сих пор благодарен ему за совет.

Борис Иоселевич

ДЕТСКИЙ ЛЕПЕТ- 9

/аллюзия на «Приключения Алисы в стране чудес» Л. Кэролла/

АЛИСА В СТРАНЕ ЧУДЕСНЫХ СОВЕТОВ

– Кто ты такая? – спросила Синяя Гусеница.

– Сейчас, право, не знаю, сударыня, отвечала Алиса

робко. – Я знаю, кем я была сегодня утром, когда

проснулась, но с тех пор я уже несколько раз менялась.

Л. Кэролл «Приключения Алисы в стране чудес»

                – Всего легче давать советы, –  сказала Алиса. – Лично я дала три миллиона восемьсот сорок девять тысяч двести двадцать два с половиной советов. Особенно запомнились мне последние полсовета, который я дала потому, что не могла дать полный, хотя меня об этом очень просили.

               

– Полсовета? – удивилась Синяя Гусеница, поглядывая на часы. Она торопилась на заседание Совета по Делам Дающих Советы и успела подумать, что могла бы использовать лишние полсовета в своём докладе.

                – Меня попросили, – пояснила Алиса, – как сделать так, чтобы наряды для кукол стоили так же дёшево, как и наряды тех, кто их покупает.

                – И что же ты им наполсоветовала? – спросила Синяя Гусеница с ироническим полупоклоном. Следует заметить, что в Синей Гусенице было сильно развито ироническое чувство, и чем меньше она понимала услышанное, тем больше ирония затмевала её разум.

                – Я им полупосоветовала, –  ответила печально Алиса, – постараться сделать так, чтобы цены на наряды тех, кто покупает, сравнялись с ценами на наряды для кукол.

                – Замечательный полусовет! – полуискренне воскликнула Синяя Гусеница, притворяясь полупонимающей. – Куда же девалась вторая половина совета?

                – Осталась при мне, – полупризналась Алиса. – И я очень об этом сожалею. Надо было им посоветовать, как сделать так, чтобы цены на наряды для кукол сравнялись с ценами на наряды для тех, кто их покупает.

                «Несносная девчонка! – мысленно огорчилась Синяя Гусеница. – Она убивает меня своей детской логикой. Наверно, и я была такой в её возрасте, но сейчас мне уже не припомнить. А вслух поощрительно произнесла: «Дельно, дельно, весьма»...

                Пользуясь наивностью Алисы, она уворовала несколько её полумыслей, а два полусовета тайком объединила в один в надежде, что авторство не установит даже компетентная комиссия Совета по Делам Дающих Советы.

                – И всё же, – настаивала Синяя Гусеница, – почему ты ограничилась первым полусоветом  и не высказали второй?

                – Он пришёл мне в голову с большим опозданием. Я вообще всё делаю с большим-пребольшим опозданием и даже родилась, когда одна революция уже закончилась, а вторая ещё не начиналась. Если бы вы знали, Синяя Гусеница, как я завидую королеве, которой отрубили голову. Счастливая! Теперь она может обходиться без элегантных шляпок. На какие ухищрения ей бы пришлось идти, окажись её голова на месте.

                – Шляпки — ерунда! – успокоила Алису собеседница. – Белый кролик всегда к нашим услугам. Он настоящий рыцарь. Джентльмен от ушей до хвоста. Ему ничего не стоит набросить свою белую шубку на плечи девушки, особенно такой привлекательной. О шляпке и говорить нечего. Из него можно сделать не одну, а несколько. А вот то, что ты позабыла свой второй полусовет, не свидетельствует в твою пользу. Легкомыслие свойственно молодым, но не в такой же степени. Стыдись, милая! Твоё счастье, что у меня добрый характер. К тому же я убеждена, что переживать из-за чужих ошибок так же глупо, как извиняться за свои. В конце концов, если нас, живущих в стране советов, и может что-то спасти  перед опасностью, которую представляют полусоветы, так это солидарность. Наш девиз должен быть такой: «Одна — за полувсех, и все — за полуодну».

                «Как она умна! – с ужасом подумала Алиса. – Ещё немного и я сделаюсь такой же...» И, чтобы с ней этого не случилось, не попрощавшись, пустилась со всех полуног.

ПОНИ МАНИЯ

Одно дело название, другое дело
про что песня. Эта песня про то, как,

почему и посредством чего. Понимаете?

Льюис Кэролл «Зазеркалье»

                Жили-были две сестрички. Прозвали их Мыслица и Безмыслица. Родились они близняшками, но постепенно превратились в удивительно непохожих. Одна — красивая, другая — сносная. Одна — умная, другая — не глупая. А вот угадать, кто из них какая, никому не удавалось. Не только тем, кто пристально в них вглядывался, но и тем, кто сталкивался с ними случайно.

                Со своей стороны, сёстры искренно удивлялись: одна тому, что никто ничего не может понять, другая тому, что можно не понимать такие простые вещи.

                – Со странными людьми сталкивает нас жизнь, – говорила одна сестра другой.

                – Может они просто хотят нас толкнуть? – предположила другая.

                – Тогда почему мы не падаем?

                – И не упадём, потому что сталкиваемся всего лишь взглядами.

                – Ты хочешь сказать глазами?

                – Можно сказать  так. Получается точнее, но не вернее.

                – Я прочитала в одной книжке, что точность важнее верности.

                – И всё-таки я не понимаю, зачем сталкиваться глазами? Чушь какая-то. Проще надеть очки, пускай они и разбиваются при столкновении. Сталкиваться же глазами опасно, поскольку они могут вывалиться из орбит, как мяч из сетки.

                – Ты хотела сказать — из сетчатки?

                – Я хотела сказать, что чушь никакой сеткой не удержать, будь она даже из сетчатки.

                – А знаешь, откуда берётся чушь?

                – Откуда мне знать?

                – Тогда слушай, а не прислушивайся. Чушь берётся из чаши, в которой много всего от мира сего: и планктона, и моллюсков, и головастиков.

                – А кто придумал план Ктона и почему малые ластики похожи на голые вастики?

                – Они не такие же, а просто разные. Немного, правда, несуразные. И в этом главное их отличие от надоевших приличий.

                – Говоря откровенно, удивляюсь тебе. Хоть ты мне и сестра, но всем недовольна, за что бы не взялась.

                – Потому и не берусь. Лучше не взяться, чем доводить взятое до конца.

                – Разве можно так рассуждать? Вспомни, чему нас учили в школе.

                – В школе учат, что конец — делу свинец. А как добраться до конца, минуя бесконечность, не объясняют. Самой же пускаться в такой опасный путь, не ведая, куда он приведёт, можно только став взрослой.

                – Рослым хуже, они видны издалека.

                – Зато маленькие должны глядеть снизу вверх, пока шея не заболит.

                – Только кажется, что болит шея, на самом деле — шейные позвонки.

                – Подумаешь, швейные позвонки! Мне надоело всё делать по звонку. Независимо от того, бьют ли меня по шее или заставляют шить. И вообще, я бы с удовольствие уехала к морю, не дождавшись отметок в табеле и папиного отпуска.

                – Ты права, зависеть от отпуска не резон. Тем более, что он может оказаться неудачным.

                – Ты хочешь сказать — не у дачи?

                – У дачи удачи бывают разные.

                – Тогда наудачу отправлюсь на дачу.

                – Ишь, чего захотела! А нехотя ты хотеть умеешь?

                – Всегда так: сначала размечтаешь, а после приходится перемечтовываться.

                – С тобой нелегко вести беседу: ты меня или перемечтаешь, или переврёшь, или переслушаешь, или передумаешь. Видно, я просто невезучая.

                – Раз не везучая — не вези. И вообще, лучше один раз перевернуться на другой бок, чем проворонить сон.

                В комнате стало тихо-тихо, как в закрытой книжке. Мамина тень склонилась над двумя головками: русой и чёрной. Одна улыбалась в предвкушении сна. Другая — старалась удержать приснившееся. Между ними лежала, потрёпанная от беспрерывного чтения, сказка об Алисе. Мама бережно вынула книгу из детских рук и сказала папе, стараясь выглядеть строгой:

                – Зачем давать читать детям то, чего они не понимают?

                – Дети — не пони, – ответил папа, строго следя за тем, чтобы выглядеть ещё строже. – Они всю жизнь будут маяться, если вырастут, минуя страну чудес.

                – Чему расти, того не миновать, – сказала мама. А сама подумала, что счастья без чудес не бывает, хотя чудес — без счастья — сколько угодно.

                Борис Иоселевич

               

НЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ МИХАИЛА ЗОЩЕНКО

НЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ МИХАИЛА ЗОЩЕНКО


СВАДЬБА


Вот вам моя история в двух словах и одном предложении: женился!


Ёлки-моталки, скажите, нашёл чем хвастаться. А я и не хвастаюсь, а про себя удивляюсь.


Женятся все, даже Кий Юлий Цезарь, недавно про него где-то читал. А я ведь не он, а Кукушкин Пал Палыч, водопроводный слесарь из ЖЕКа, так что если у кого течёт-каплет, хоть бы из носа, я ему первый друг и помощник.


А жена это побочно, по теперешнему хобби. Да и какие нынче жёны, тем более, что в первую же ночь изменила.


Частично в том и моя вина: перебрал в количестве, организму противопоказанном. А вообще я не бурный, страстями не отягощённый. Может, кому и невтерпёж, а мне нет. Сполз под стол, чтобы не мешать собственной свадьбе, и лежу, скучаю.


Гости, конечно, выпимши и пожрамши, которые разошлись, а которые расслабились. Протрезвел от холода, поскольку нынешней зимой, в силу экономических неурядиц, топят не всякий день, а всякий день не топят.


– Фу ты, ну ты, – думаю, – жениться женился, а уважить некого, потому как, где это самое жена, не разберу. Пришлось заниматься дегустацией женского пола на ощупь. Ползу, ищу, даже вспотел. А тут вдруг вижу, моя, вроде. Я её по внутреннему неглиже определил. Только не сама, а с мужиком. А у того рыло, как у канализационной трубы. Ей с ним, может, приятно, а мне тягаться не с руки. Разлёгся за общим столом, как у себя в постели, а голову, между прочим, приспособил на груди моей жены.


– Да ты кто такой, – не утерпел про себя, – чтобы на моей жене спать?


А он поглядел на меня, как ртутный столбик по Фаренгейту на температуру по Цельсию.


Жена, которая моя думал, мне сочувствует.


– Ишь, разлёгся, как боров. И сам не гам, и другим мешает. К иному хорошему человеку душа тянется, да разве через такое бревно переползёшь?


«Вот, думаю, ерды-берды, собственную жену в такой круговерти не вычислить. У других жёны легкие, как на поминки, а у меня... Лежи, уговариваю себя, утро вечера мудренее».


А утром услыхал беседу двух женщин, доедавших вчерашнее.


– Слыхала, – говорит одна другой, – жених-то, по всему, дёру дал.

– Передумал?

– Скорей, что спужался. С мужиками такое сплошь да рядом. Нажрётся, а как дойдёт до сполнения супружеского обычая, увянет с лица и дёру. С него документов не спрашивали. Ищи ветра в поле.

– А невеста, поди, переживает?

– Всё больше для фасону, какая, мол, я брошенная и загадочная.

– Нашла дура, чем форсить. При нашей несообразной экономической дистрофии, на вторую свадьбу не разгуляешься.


Наслушавшись такого-всякого, решил к нынешней своей жене не возвращаться. Сама меня потеряла, пускай сама себе ищет другого.

Борис Иоселевич

ФЕЛЬЕТОНЫ НАПИСАННЫЕ В ИЗРАИЛЕ

ФЕЛЬЕТОНЫ,

написанные в Израиле  


1.ХАМАС  ИЛИ ХУМУС

/берите вам Гоголя/


Очередное заседание очередного израильского правительства. Все говорят одновременно. Пока головы строят планы, руки ломают их, как дети игрушки. Каждый о себе, для себя и не до всех. В раскалённую печь личных интересов и амбиций подбрасывает уголька появление премьер-министра. О нём все думают одинаково, но говорят разное. Поэтому на происки недоброжелателей он отвечает поиском сообщников.  


ПРЕМЬЕР /занимая председательское кресло/ Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить пренеприятное известие…

ВЗВОЛНОВАННЫЕ  ГОЛОСА.  К нам едет ревизор?!

ПРЕМЬЕР. Шутить изволите, господа. А я нынешнюю ночь провёл без сна, убедившись, что Хамас невозможно использовать в качестве снотворного. Этакое, чёрт возьми, чудище морское. Сначала взрывает нас физически, а теперь и политически. Недаром накануне мне снились два шахида…

ТЕЖЕ  ГОЛОСА. Взорвались?

ПРЕМЬЕР. Бог миловал. Но вели себя странно: обнюхали, пошептались и пошли прочь.

ТЕЖЕ  ГОЛОСА.  Не к добру это.

ПРЕМЬЕР.  Я подумал о том же.  Кстати, получено письмо от президента США, которого вы, господа, знаете. Вот что он пишет: «Дорогой друг и союзник»! /бормочет, пробегая письмо скоро глазами/. А вот: «Спешу, между прочим, уведомить тебя, что в ваших палестинах объявился некто Хамас. Об этом меня уведомило ЦРУ, но что это такое и с чем его едят, не знают сами. Может, с хумусом или с какой другой приправой. Но поскольку этот зверь завёлся в твоём околотке, ты разберешься лучше, чем кто-либо другой.  Со своей стороны могу лишь посоветовать взять предосторожность и не рубить сплеча. Пусть сначала уляжется пыль, а там посмотрим. Никто не отрицает вашего права на самозащиту, но так, чтобы не было заметно. Лучше всего притворитесь мёртвыми. Авось Хамас  и проскочит мимо. Наиграется в политические бирюльки и, проворовавшись, испарится. Тогда мы с тобой с новой энергией приступим к созданию Палестинского государства в полном соответствии с моей дорожной картой, которую между собой, не обинуясь, в минуту откровенности, называем не иначе, как игрой в картишки. Что делать, дорогой друг и союзник, в политике иной раз приходится руководствоваться не логикой, а необходимостью,  подчас весьма огорчительной». Дальше пошли дела семейные: «Ханукальные суфганиоты, переданные твоим послом, привели Лору в восторг, и она намерена испечь нечто подобное на Пурим». Господа министры, ваше мнение?


МИНИСТР  СОЦИАЛЬНОГО  ПОТРЕБЛЕНИЯ.  Не было печали, так Хамасом подосрали.

МИНИСТР  БЕЗ  ПОРТФЕЛЯ. Я бы сказал погрубее да поточнее, если бы не дама /кивок в сторону министра иностранных дел/.

ПРЕМЬЕР. Не до приличий, господа. Меня интересуют ваши мысли, при условии, что у вас они есть.  

МИНИСТР  БЕЗ ПОРТФЕЛЯ. Сначала дайте портфель, потом появятся и мысли.

ПРЕМЬЕР. Экой вы, право, нетерпеливый. Как и обещал, первый попавшийся — ваш.

МИНИСТРЫ /вперебивку/. А что бы вы хотели от нас услышать?

ПРЕМЬЕР. Знал бы, не спрашивал.

МИНИСТР  ТОРГОВЛИ. Перво-наперво, надо обеспечить их продуктами, чтобы не умерли с голоду до следующего теракта. Тогда не с кем будет воевать и договариваться.

МИНИСТР  ФИНАНСОВ.  А я бы с ними поторговался. Хотят нас убивать, пускай занимаются этим бесплатно. Пора проявить принципиальность.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ШАБАКА. По сведениям из нашего источника, они тоже могут проявить свой гонор и тоже из принципа.

ПРЕМЬЕР. Не возьмут — заставим. Не допущу подобного пренебрежения нашей страной. Мы не какая-нибудь раскисшая автономия. Мы — члены ООН.

МИНИСТР  ИНОСТРАННЫХ  ДЕЛ. Вот именно.

МИНИСТР  ФИНАНСОВ. Боюсь, что плохо будет не Хамасу, а нам. Дадим — засмеют. Не дадим — заклюют.

МИНИСТР  ОБОРОНЫ /проснувшись/ Я бы по ним касамами.

МИНИСТР ЮСТИЦИИ. Замечательная идея. Адекватный ответ — именно то, что нужно. Европа перестанет, наконец, третировать нас за чрезмерное применение силы.

ПРЕМЬЕР.  Дались вам эти касамы.  

МИНИСТР  ОБОРОНЫ. В военной академии, в которой собирался учиться, но не успел закончить, сказали бы: если касамы изобретены, рано или поздно ими по нас шарахнут.

МИНИСТР  ИНОСТРАННЫХ  ДЕЛ. Шарахнут… Бабахнут… Завидую, коллеги, вашей солдатской прямоте. Дипломатия — дело тонкое, осмотрительное. Ни в коем случае нельзя показать миру, что нами пренебрегает даже Хамас.  

МИНИСТР  БЕЗ  ПОРТФЕЛЯ. Поскольку портфеля у меня нет, могу говорить, что думаю. Это всё наши друзья-американцы гадят. Устроили им демократические выборы, а в результате мы вынуждены целовать их во все места, неприкрытые взрывными устройствами.

МИНИСТР  ОБОРОНЫ /распаляясь/.  Прикажите, господин премьер, и я превращу их пустыри в сплошные ямы.

МИНИСТР  ЭКОЛОГИИ. Не забывайте, коллега, что я пока ещё на посту. Да и зелёные не дремлют. Даром, что ли, у них цвета Хамаса. Устроят нам такую зелёную жизнь, что чёрная покажется раем.

МИНИСТР  ОБОРОНЫ / обиженно /. Выходит по Хамасу и стрельнуть нельзя?

МИНИСТР  ЭКОЛОГИИ. Стреляйте на здоровье, но так, чтобы не попасть. Не дадим Европе повод устраивать нам аттестацию на греховность. Доказывать ей, кто кого убил, всё равно, что объяснять жене, отчего ночевал не дома, а в реанимации.  Ихнему мирному населению не обязательно становится жертвой нашего чувства самосохранения.

МИНИСТР  ОБОРОНЫ. Мирное — не означает смирное.

МИНИСТР  ЭКОЛОГИИ /фрондируя/.  А кто виноват? Сами! Довели людей до ручки, а после жалуемся, что этой самой ручкой нас бьют по голове. Отдадим им то, что просят, и уйдём туда, куда нас посылают. Может тогда они нас признают.

ПРЕМЬЕР. Вы известный левак, коллега. Без уступок с их стороны, ни шагу назад. Будем стоять стеной.

ЧЕЛОВЕК  ИЗ  ШАБАКА. Или сидеть за стеной, что, впрочем, не спасает.

ПРЕМЬЕР.  Когда моя партия, хочу надеяться, ещё раз придёт к власти, мы закормим наших врагов конфетами, чтобы блокада показалась им слаще  нашей горькой свободы.

МИНИСТР  ЭКОЛОГИИ.  Совершенно с вами согласен. Пусть радуются наши враги, а мы порадуемся за наших врагов.

ЧЕЛОВЕК  ИЗ  ШАБАКА. Рано радуетесь. По сведениям из надёжного источника…

ПРЕМЬЕР. Скажите лучше, безнадёжного. Хамас-то просрали.

МИНИСТР  ИНОСТРАННЫХ  ДЕЛ.  Врежу им ноту да так, чтобы насквозь прошла. Мы обязаны быть на высоте того положения, в которое сами себя загнали. На нас смотрит мир, и мы не можем ему позволить, хоть что-то разглядеть.

МИНИСТР  СОЦИАЛЬНОГО  ПОТРЕБЛЕНИЯ /примирительно/. Дадим им то, чего не хотят, и возьмём то, что не нужно. Одинаково плохо, а потому не обидно.

МИНИСТР ОБОРОНЫ / засыпая/. Не давать, а давить.

ПРЕМЬЕР / вытирая вспотевшее лицо /. Ну и хохмочки у вас, совсем не еврейские. Может, вы намекаете на незаконные форпосты?

Гробовое  молчание



СТОЙ!  СТРЕЛЯТЬ…  НЕ БУДУ


Вчера по Израилю террористами Хамаса
выпущено более тридцати ракет «касам».
Сообщение израильского радио


Экстренное совещание военного кабинета. Присутствуют те, кому положено. Тот, кому положено, задаёт вопросы тому, кому положено отвечать.


ПРЕМЬЕР.  Что будем делать, господин министр обороны?

МИНИСТР  ОБОРОНЫ.   Всё, что прикажите, господин премьер.

ПРЕМЬЕР.  Я не приказываю… пока! Пока я вас спрашиваю.

МИНИСТР  ОБОРОНЫ.  Если у нас с вами частная беседа, я имею право не отвечать.

ПРЕМЬЕР.  Выходит, ночная бомбардировка нашей страны вас не обеспокоила?

МИНИСТР  ОБОРОНЫ. Обеспокоила и очень. Ведь они могли попасть и в меня.

ПРЕМЬЕР.  Мы бы за вас отомстили.

МИНИСТР  ОБОРОНЫ.  Благодарю, господин премьер. В вашей дружбе я никогда не сомневался.  В случае с вами, я буду действовать точно так же.

ПРЕМЬЕР. Но пока не произошло худшее, надо что-то делать в надежде на лучшее.

МИНИСТР  ОБОРОНЫ. Боже милосердный, разве я против? Я всей душой, но задушить их пока не удаётся.  Живучи гады. Может, у присутствующих найдётся в загашнике какая-нибудь идея?


Присутствующие сначала настораживаются, а потом принимают
значительный вид, как бы говоря, что идеи у них, безусловно, имеются,
но  будут озвучены не прежде, чем станут министрами обороны.


МИНИСТР  ОБОРОНЫ. Господа, что же вы молчите? Разве это не наше общее дело? Победить врага мы сможем только сплочением всех наших рядов /оглядывает коллег/.   Похоже, они спят, господин премьер.  Разбудите их.

ПРЕМЬЕР.  Прошу на меня не кивать.

МИНИСТР  ОБОРОНЫ.  Вы хотите сказать…

ПРЕМЬЕР.  Только то, о чём говорил неоднократно: с «этими» пора кончать. Иначе они покончат с нами.

МИНИСТР  ОБОРОНЫ. Господин премьер, поставьте себя на моё место.

ПРЕМЬЕР.  Ваше место мне ни к чему. Я вполне доволен своим.

МИНИСТР  ОБОРОНЫ.  Намёк понял, господин премьер.  Но вообразите на минуту…

ПРЕМЬЕР.  И не подумаю. Вы клятвенно обещали, что будете хорошим министром, и я поверил вашим заверениям и профсоюзному опыту. Извольте оправдывать мои надежды.

МИНИСТР  ОБОРОНЫ.  Вам легко говорить, а я в военном деле ни бум-бум, хотя учусь довольно успешно.  Теперь уже знаю, с какой стороны надо глядеть в бинокль и легко отличаю танк от черепахи. Потерпели бы «эти» годик-другой, и я бы всех отправил в небесный бордель, о котором они так мечтают.

ПРЕМЬЕР.  Не принимаю ваши оправдания.

МИНИСТР  ОБОРОНЫ.  А  что, если…

ПРЕМЬЕР.  Говорите же!

МИНИСТР  ОБОРОНЫ.  По ним пальнуть.

ПРЕМЬЕР.  Пальнуть? Вы сказали, пальнуть? Надеюсь, вы не окончательно потеряли рассудок, хотя в создавшейся ситуации это было бы не удивительно. И так у нашей страны репутация бандюги с большой дороги, а вы хотите добить нас окончательно в глазах мирового общественного мнения. Я уже устал извиняться и кланяться за каждый выстрел. Если вам так не терпится побаловаться оружием, сходите в тир.

МИНИСТР  ОБОРОНЫ.  Но ведь «эти»…

ПРЕМЬЕР.  Для вас они «эти», а для Европы — именно те, кто им нужен. Если мы уничтожим «этих», кому Европа будет давать деньги? Я готов простить вам самоубийство,
но не волоска с головы «этих».  Вы меня поняли?

МИНИСТР  ОБОРОНЫ.  Как не понять.   Но тогда нет иного выхода, как снова отдать им какую-нибудь территорию. Теоретически возможно таким способом их успокоить, в чём сомневаюсь практически. Господи, как тяжело быть министром обороны в демократическом государстве.  Ничего нельзя, даже того, что можно.


Слышны взрывы. Собравшиеся прячутся под большим круглым столом,
доказав, тем самым, что в минуты опасности евреи единодушны в своих
устремлениях.


ВСЕ.  Хотя бы в нас не попали!

МИНИСТР  ОБОРОНЫ.  Странно, но я ни о чём другом думать не могу. А вы, господин премьер?

ПРЕМЬЕР. Хочу надеяться, что «эти» не настолько глупы, чтобы лишать себя партнёров по переговорам.



ЭКОНОМИСТИКА  НА МАРШЕ

/возможный сценарий очередного политического спектакля/


Резиденция премьер-министра. Премьер и министр финансов стоят у окна, вслушиваясь в доносящиеся с улицы истерические вопли: «Требуем увеличить пособия по старости! Требуем повысить зарплату госслужащим! Миллионеры против налогов! Бедные за налоги миллионерам! Дайте жильё тем, кто отжил и тем, кто начинает жить»!


ПРЕМЬЕР /закрывая окно/. Слышите, господин министр финансов?

МИНИСТР  ФИНАНСОВ. Не только слышу, но и наслушался.

ПРЕМЬЕР. Стране нужны деньги. Много, много денег. Не когда-нибудь, а сейчас. Желательно наличными.

МИНИСТР  ФИНАНСОВ. Не вы первый мне это говорите. Все, словно с цепи сорвались, требуют и требуют. А где взять, не указывают. Уж на что супруга моя воспитана в страхе перед государственным бюджетом, в последнее время сделалась неуправляемой. Пускай, говорит, в твоей паршивой Турции депутаты развлекаются, лучшего они не заслуживают. А мне подавай такое… такое… такое… Сама не знаю, какое. Короче, пойди туда, не знаю, куда. Принеси то, не знаю, что. Но та на такие прихоти, пытаюсь втолковать, в бюджете средства не предусмотрены. И что вы думаете, угрожает гражданским неповиновением. Прошедшую ночь я провёл в своём кабинете, подложив под голову проект бюджета на будущий год.

ПРЕМЬЕР. Примите мои соболезнования, коллега. У нас у всех жёны и от этого, к сожалению, никуда не деться. Но, как говорят,  французские антисемиты, ближе к телу. Срочно требуются деньги для харидим. Эти ребята взяли на вооружение Тору, но лучше бы они разоружились. Обошлось бы дешевле.

МИНИСТР ФИНАНСОВ. А если не дать?

ПРЕМЬЕР. Вы что, не знаете наших ортодоксов? Выйдут из правительства, и мы с вами безработные.

МИНИСТР ФИНАНСОВ. Только и пользы от них, что увеличивают население, зато катастрофически уменьшают количество тех, кто способен нас прокормить. Сколько?

ПРЕМЬЕР. Вы о чем? Ах, да, конечно… Сколько ни дадите, много им всё равно не покажется.

МИНИСТР ФИНАНСОВ. Разрешите звякнуть-вякнуть?

ПРЕМЬЕР. Разрешаю.

МИНИСТР ФИНАНСОВ /по телефону/ Монетный двор? Напечатайте! Чего чего? Вы и доллары можете? Тогда не задавайте глупых вопросов. /премьеру/ Приказание исполнено.

ПРЕМЬЕР /виновато/. Того же требуют и профсоюзы.

МИНИСТР ФИНАНСОВ. Совесть надо иметь! Простите, я о профсоюзах. Защищают неизвестно чьи права, но известно за чей счёт. Сколько?

ПРЕМЬЕР. Меньше, чем религиозным, никак нельзя. Эти пакостные профсоюзы страшно обидчивы. Поднимут крик, разбудят общественное мнение, а чтобы его снова усыпить, точно никаких денег не хватит. Даже у Всемирного банка.

МИНИСТР ФИНАНСОВ /по телефону/ Монетный двор? Повторите заказ. Столько сколько и прибавьте ещё несколько. /премьеру/ Кажется, и этот рот заткнули.

ПРЕМЬЕР /краснея, как нашкодившая девица/ Народное образование тоже…

МИНИСТР ФИНАНСОВ /срываясь в истерику/. Перебьются! Как нас учили, так пусть и получают. Будем откровенны, господин премьер, всё равно от учения никакого толка. Можно, конечно, указать на то, что мы с вами заделались важными персонами, но при чём здесь образование?

ПРЕМЬЕР. Кстати, заодно уж и медицине. Простому человеку привычно помирать без всякой помощи, но что будет, если вымрут лечащие нас врачи?

МИНИСТР ФИНАНСОВ /по телефону/ Монетный двор? Добавьте!

ПРЕМЬЕР. Я иногда задумываюсь, господин министр, отчего бы сразу не напечатать столько денег, чтобы успокоить, по крайней мере, наших жён. Покой в семьях руководителей — гарантия покоя в государстве.

МИНИСТР ФИНАНСОВ. В этом есть рациональное зерно. Женщине не объяснишь, что инфляция — не разновидность секса, а способ его оплаты. Моя новая девушка по сопровождению / я вас с нею обязательно познакомлю/ недавно выразилась с экономической точки зрения вполне релевантно. «Разве я виновата, – сказала она, – что мои желания так стремительно дорожают? Но если ты не будешь давать мне денег на траты, откуда они возьмутся у государства на зарплату»? Не кажется ли вам, господин премьер, что именно в этом кроется один из источников пополнения бюджета?

ПРЕМЬЕР. Для общего блага не грех черпать из любого источника.

Поспешно расходятся.

2004–2006

Борис  Иоселевич