НЕСКОЛЬКО ПСЕВДОУРОКОВ МИФОЛОГИИ

НЕСКОЛЬКО  ПСЕВДОУРОКОВ  МИФОЛОГИИ

                Как-то само собой сложился у меня цикл псевдомифологических стихотворений то ли с сатирической, то ли с юмористической окраской. Восприятие их впрямую зависит от душевной настроенности читающего.  Охотно соглашусь с теми, кто скажет, что прежде следует разобраться в наших буднях, а не забираться /хотя бы ради шутки/ в дебри прошлого. Но, подумалось мне, читатель  / коль скоро таковой сыщется/, не будет в претензии к автору, лишний раз напомнившему о существовании, уверенно расположившихся на кончике нашего слуха, таких знакомых-незнакомых имён, как-то: Геракл, Авгиевы конюшни, ящик Пандоры, Танталовы муки и им подобных. Глядишь, на первый взгляд безобидное напоминание побудит иных обратиться к справочникам и словарям.

АТТИЧЕСКАЯ СОЛЬ

Есть способ досадить

И паукам, и моли,

Прислав из Аттики

Бочонок крепкой соли.

Чтоб избежать врагов

Несметных кланы,

Аттическую соль

Просыпьте им на раны.

Друзьям и недругам

Обида будет общей,

Коль соль из Аттики

Проникнет кожи толщу.

                Аттическая философия известна со времён Сократа. Центром высшей духовной деятельности того времени были Афины /Аттика/, представителями которой являлись Аристотель, Платон, Аристипп, Зенон... Отсюда и пошло выражение «аттическая соль», означающее тонкую, подчас больно ранящую, остроумную шутку.

РУСАЛКА  И НИМФЫ

Как вам понравится триада:

Русалочка, наяда и дриада?

Русалка, правда что, не нимфа,

Но остальные две — фирмА.

Я всех бы трёх себе присвоил,

Но — глуп не будь — сумел усвоить,

Что нимфы, хоть они и мифы

Но безопасны не всегда.

                Нимфы /иносказательно/ — женщины лёгкого поведения. Но в мифологии древних они же — полубогини, олицетворяющие природу: водяные — наяды, на суше — дриады и ореады. Русалка /в народных поверьях/ — существо в образе обнажённой женщины с длинными распущенными волосами и рыбьим хвостом, живущее в воде.

МУЗЫ

Не кончают музы вузы

И не лепят музы вазы.

Попадают музы в лузы,

Где хранятся наши фразы.

Чем изящнее и тоньше

Выражаем наши мысли,

Тем настойчивее музы

В поисках второго смысла.

Что хотел сказать поэт,

Что таится в «па» танцора,

Что пропел лихой дуэт,

Добравшись до фа мажора?

На что пьесой намекнул

Драматический писатель,

В чём историк погрешил,

Назвав глупость благодатью?

В темпе, будто на рысях,

Проникают вглубь сознанья...

Были б лучше на сносях

Или писали б завещанье.

                               Музы — девять  дочерей Юпитера и Мнемозины / богини памяти/: Клио — муза истории, Евтерпа — лирического стихотворства, Талия — драмы и комедии, Мельпомена —  трагедии, Терпсихора — танцев, Эрато — нежных любовных песен, Полимния — гимна, Урания — астрономии, Калиопа — эпоса.  Их считали девственницами, хотя сомнения в их добродетели существуют. В дебрях мифологии встречаются намёки на то, что у некоторых из них были дети.

                 Но у муз есть ещё и другое наименование — пиэриды. Вследствие девятисуточного пребывания Мнемозины в «гостях» у Юпитера, в Пиэрии, где у них и родились перечисленные музы, девушкам дали прозвище, на сей раз по месту рождения, пиэрии.

МЕЧТА О ЦИРЦЕЕ

О том, что усилием тяжким,

Беру я у женщины клянча,

Не нахожу панацеи,

Как Сервантесова кляча.

Поэтому каждая прачка

Мне мнится подобной Цирцее,

И входит любовная скачка

В мой план достижения цели.

Когда над корытом склоняясь,

Она изгибает свой стан,

Я чувствую, что загибаюсь,

И нервным поэтому стал.

                Цирцея /иносказательно/ — обворожительная, но опасная красавица. В гомеровской «Одиссее» —  волшебница, превратившая спутников главного героя в свиней.

/будет продолжение/

Борис  Иоселевич

                

МИМОЛЁТНОСТИ

МИМОЛЁТНОСТИ

ВЕЧНОЕ ОЖИДАНИЕ

Я буду ждать, пока ты

Не со мной.

Я буду ждать пока ты

Поумнеешь,

Мне безразлично с кем сейчас

Ты млеешь,

Я буду ждать, пока ты

Не со мной.

Я сердце не доверю никому,

Не дам ему стать черствым

Или горьким.

И если даже ты его затопчешь,

Я буду ждать пока ты

Не со мной.

То, что с другими ты

Проходишь мимо

 И головы ко мне не повернешь,

Конечно, неприятно, но ревниво

Я буду ждать, пока ты

Снизойдёшь.

Я покоряюсь не тебе,

А страсти,

 Которою не в силах

Овладеть.

Я, как рыбак, собрал уныло

Снасти,

И прочь побрел, чтобы тобой

Вдоветь.

Я знаю, ты смеешься

Надо мной

В обнимку с постояльцем

Мимолетным,

Но я, как неразумный

донкихот,

Дождусь мгновенья

Быть тебе удобным.

Расчёт мой трезв,

Ведь я чудес не жду.

Ты упокоишься —

И, в собственном унынье,

Дорогу к моей верности

Найдёшь.

Но не откладывай —

Ничто не вечно в мире.

ПРЕВРАЩЕНИЕ

Принадлежа  к другой 
Судьбе,

Ищу я старый след

В душе.

Но стерлось всё,

Как смыло ветром.

Родился — Вертером,

Стал — фертом.

Борис Иоселевич

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА - 9

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА – 9

или НОВЫЙ ДЕКАМЕРОН

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ           

ГЛУПО ДЛЯ ПЕРЕЕЗДА ЧЕРЕЗ ЛУЖУ НА ЧЕЛНОКЕ РАСКЛАДЫВАТЬ ПЕРЕД СОБОЙ МОРСКУЮ КАРТУ

Родители Агнесс, Клаудио и Анна Бульоне, вряд ли смогли бы, если не с достоверностью, то хотя бы приблизительно, определить, принес им брак что-то ещё, кроме записи в брачном контракте и решения некоторых важных жизненных проблем? А если да, много это или мало? Скажем проще: достаточно ли для того, чтобы в твоё счастье поверили окружающие? Но приличное внешне, внутренне нередко попахивает гнильцой, и надобно обладать известной долей артистизма, чтобы выглядеть весёлыми и беззаботными именно тогда, когда червь сомнения душит последние проблески здравого смысла.

 Впрочем, такого рода рассуждения, предположительные в своей основе, но не имеющие ничего общего с конкретикой, вряд ли заморачивали мозги молодожёнов. Воспитанные в уважении к общественному мнению, строгому, а порой и беспощадному, знали и ловко пользовались его слабостью к показному, а потому смирявшемуся с теми, кто, не моргнув, выдерживал жёсткие правила, навязанной им игры, до конца.

Те же, у кого сомнения остаются, придерживают их при себе. Поскольку, счастливое выражение молодых лиц, предназначенное для всех, наедине, сменяемое выражением угрюмости, а то и откровенной враждебности, вне пределов их видимости. Но в нашем случае, даже самые проницательные, поддались на уловку, казавшуюся неопровержимой:  только в счастливом браке рождаются такие красивые дети, как Агнесс.

Впрочем, была ещё причина снисходительности общественного мнения. Случившееся в семействе Риккардо Баттисты, обычная история с обычным концом.  И если, по привычке, доброхоты хватались за камень возмущения, то прежде, чем швырнуть в провинившихся, задумывались, а не попадут ли в самих себя?

 Анне не было ещё и пятнадцати, когда, идя на поводу, свойственному юности нетерпеливому любопытству, во время одного из карнавалов, влекомая весельем и чувством вседозволенности, поддалась наущению незнакомого парня, показать то, чего «еще никогда не видела»,  а уж запереть перед «увиденным» ворота не оказалось ни сил, ни желания.

Вскоре опытный взгляд матери разглядел признаки неблагополучия, и после яростного, но недолгого сопротивления, Анна «раскололась». Что обошлось родителям в несколько бессонных ночей и беспокойных дней. Меры, ими принятые, не отличались оригинальностью: упрятать Анну подальше от людских глаз, во избежание позора, могущего оставить долго несмываемое пятно на репутации семейства, а, значит, на будущем легкомысленной дочери.

Естественное, в таких случаях, негодование смягчалось тем, что в своё время по сходной причине состоялся брак самих родителей. Так что собственный опыт избавил от блуждания в потёмках.  Понимая, что неизбежного не избежать, воспользовались спасительным рецептом, пусть и преждевременного, замужества.

Сделать это было и легко и трудно. Легко потому, что, будучи дочерью главы солидной адвокатской конторы Риккардо Баттисты, Анна считалась выгодной «партией» и желающих лечь с ней в супружескую постель было больше, чем могла бы вместить. Но то, что претенденты тоже дети  из солидных фамилий, составляло главную трудность. Ведь с будущими свойственниками придется как-то объясняться, а, значит, тайное сделать явным. Тем паче, что врач установил беременность Анны. Ее увезли в деревеньку неподалеку от Рима и поручили опеке солидной пожилой крестьянки, щедро оплатив ее предполагаемое усердие.

Но черти соблазна не ограничиваются заповедными территориями, поскольку жертвы их разбросаны по всей земной юдоли. Опекающей Анну женщине не были известны подробности вынужденной изоляции девушки. Ей наплели с три короба историй, столь же выдуманных, сколь сентиментальных, и она поняла лишь то, что должна была понять: дать подопечной хорошо отдохнуть. И честно исполняла свой долг, в полном соответствии с предложенной платой.

Анна заскучала уже к концу первой недели, и сеньора Клариче, так звали опекуншу, не нашла ничего лучшего, как предложить ей прогуляться на рынок, где, по ее словам, увидит много интересного. Сначала мысль о столь непрестижном месте, предназначенном исключительно для прислуги, вызвали в ней отвращение. Но, за неимением выбора, неохотно поплелась туда, сердясь на родителей, лишивших её привычных развлечений. Найти рынок оказалось не сложно, поскольку в этот воскресный день всё население деревушки двигалось в одном направлении, мешая проезду многочисленных машин, не только с римскими, но даже с номерами отдалённых от Рима местностей.  Никогда прежде не попадавшая в такое бойкое место, Анна была поражена. Чего здесь только не было! И всего горы: от фруктов и овощей, до всех  видов продуктов и товаров. Глазея и дивясь, она дошла до рыбных рядов и остановилась, ошеломлённая увиденным и услышанным.

Продавцы, стараясь перекричать друг друга, усердно зазывали покупателей, и без того полностью заполонивших огромное, так, во всяком случае, показалось Анне, пространство. Толкаемая со всех сторон, обтекающей толпой, она остановилась перед грудой рыбной снеди в садках и плетёных корзинах на разделочном столе, за которым орудовали несколько молодцов, сверкающих ножами и улыбками. Один из них и обратил внимание на зазевавшуюся девушку. Переморгнувшись со своими напарникам и получив, видимо, их согласие, он, вытирая руки о покрытый чешуей фартук, подошел к ней.

– Тебя как зовут?

– Анна.

– А меня Джино. Ты здесь впервые?

– Да.

– Вижу, понравилось.

– Очень.

– Хочешь, подарю тебе рыбу?

– Не знаю.

– Я тебе всё назову, а ты выбирай. Пойдем со мной.

Он взял ее за руку, и, не обращая внимания на легкое сопротивление, повел за собой, прокладывая своим крепким, упругим телом дорогу в гуще покупателей.

– Вот это камбала. Тунцы. А вот омары. Угри. В котле варятся раки. И креветки. А эти господа с острыми, как у бритвы створками, моллюски… Всего не перечислить. Послушай, Анна, парень у тебя есть?

– Какой?

– С которым встречаешься?

– Нет.

– А был?

– Да.

– А ты ему давала?

– Что?

– Все, что у тебя просил.

– Да, – поколебавшись, призналась  Анна.

– Тогда пошли.

– Куда?

– Здесь неподалеку, – и снова взял ее за руку, на сей раз не сопротивляющуюся.

Идти действительно получилось недолго. Небольшая комната, в которой они оказались, служила, по-видимому, лежбищем для продавцов рыбы, о чем свидетельствовали четыре неубранные кровати, на одну из которых сел Джино, а ее поставил перед собой и долго глядел ей в глаза, и так же, не отрывая взгляда, словно опасаясь, что Анна  опомнится и убежит, принялся ее раздевать. Когда вернулись остальные приятели, Джино ничего объяснять не стал, да они в объяснениях не нуждались.

Наконец, возник вопрос, что делать с девушкой дальше? Была уже глубокая ночь, и другой возможности, кроме как, отвести ее туда, где поселилась, они не видели. Идея дождаться утра выглядела здраво, но только не в этом случае. Ибо означало накликать на себя беду, поскольку девушку наверняка ищут, а столкнуться лоб в лоб с полицией было последнее, чего им хотелось. Размышляя подобным образом, каждый из них в очередь возвращался к неподвижно лежащей Анне, единственной из всех, не выказывающей ни малейшей обеспокоенности.

Пока родители, вызванные всполошенной хозяйкой, вкупе с полицейским комиссаром, строили планы поиска, явилась Анна, подброшенная «похитителями», и, наученная ими, на все вопросы отвечала однозначно: «не помню, не знаю, гуляла, заблудилась»… Родители переглянулись друг с другом, потом с полицейским комиссаром, почтительно раскланявшимся и выразившем радость по поводу «удачно завершённого недоразумения». Предварив расторжение договора с опростоволосившейся надсмотрщицей, угрозой взыскания за несоблюдение всех пунктов его, отчего та расстроилась куда больше, чем при обнаружении пропажи, родители вместе с дочерью убыли туда, откуда приехали. Твердо уверовав, что замужество — единственная возможность дать неугомонной то, чего хочет, законно оформив ее желания для общесемейного блага.

Расторопный папаша уже высмотрел жениха и вел подспудную его осаду, но обстоятельства требовали, чтобы «взятие» зятя / приносим извинение за каламбур, неуместность которого в данной ситуации очевидна /, не затянулось.  Несколько облегчало решение то, что «меченый» служил в адвокатской конторе отца, и его успехи на этом поприще целиком зависели от работодателя. Это был ловкий, к тому же не без способностей, молодой человек, Клаудио Бульоне, но легкомысленный до такой степени, что его носило по жизни, как щепку в бурю. Относительно независимый финансово, благодаря родителю, дошлому строительному подрядчику, сынок получил высшее образование. Ибо отец однажды решил, что выгоднее иметь собственного адвоката, чем тратиться на посторонних. Его жизненные аппетиты, не умещавшиеся в пределах разумного, просто обязывали к такого рода предусмотрительности.

А то, что на пройдоху-сынка претендовали сразу несколько женщин, отнюдь не делавших чести семье, побуждало отца озаботиться, счастливо представившейся возможностью, ограничить любвеобильные повадки отпрыска, надев на него семейный хомут. 

Поэтому, когда Риккардо Баттиста, в контору которого Марио Бульони удалось, не без трудностей, пристроить своего «малыша» Клаудио, заговорил с ним о предполагаемом родстве, тот с жаром ухватился за эту идею, строго предупредив сына, что снимет с себя всякую за него ответственность,  в случае, если тот, по глупости или легкомыслию, упустит возможность, которая никогда не приходит к человеку без покровительства свыше.

                Мысль, что сладкая холостяцкая жизнь останется позади, была для Клаудио невыносима, но угрозы отца, впервые показавшиеся ему серьезными, надежды на карьеру и, значит, на богатство, а там и возвращение к тому, что было, но с возможностями, о которых не приходилось и мечтать, все это, взятое вместе и по отдельности, примиряло с временными неудобствами человека, привыкшего к свободе во всём, но только не к свободе от денег.

Что же касается нежданного отцовства, вещь сама по себе, конечно, не из приятных, но ведь за всё надо платить, при том, что и с ним будут расплачиваться. К тому же, будущая жена /  служа у отца, он часто видел ее, и, не без удовольствия, засматривался /, была миловидна, и хотя не оказалось скромницей, таковой выглядела, что отчасти примеряло с положением человека, взвалившего на себя чужое бремя.  Но ведь даже уверенным в себе мужьям ничего не известно наверняка, ибо только женщине принадлежит тайна отцовства.

В первую брачную ночь у них состоялся разговор, во многом определивший их совместную жизнь. Говорил он, она только слушала. Ей нечего было сказать. Обо всем сказали уже за нее. Но ей нравилось неподдельная взволнованность, пока еще незнакомого, красивого молодого человека, ставшего ей мужем, с которым ляжет в постель, и от того, что будет в постели, у нее кружилась голова и радостно стучало сердце.

Ему же показалось, что она невнимательна, и не понятно, участвует в его озабоченности или думает о чем-то, не имеющему касательства к происходящему: обычная ошибка расстроенного воображения.  Разозлившись, он вышел из спальни, прикрыв за собой дверь. В салоне включил телевизор и долго глядел на экран, не воспринимая увиденного. Очнулся, когда дверь спальни приотворилась, и в нее просунулась голова Анны.

– В чем дело? – поинтересовался он.

               

– Я жду, –  ответила Анна. .

                Борис Иоселевич

/ продолжение следует /

ВНУТРИВЕННЫЙ МОНОЛОГ

ВНУТРИВЕННЫЙ МОНОЛОГ

Конечно, проще просто

Тебя взять.

Но, просто взяв, придется

И отдать.

А я ведь жаден,

Я сквалыга, каюсь,

И, просто отдавать,

Не собираюсь.

Но в этом неустройстве

Я, как свой,

Мечусь, ища то выходы,

То входы.

И, в каждой ситуации

Простой,

Все превращаю в сложность

И расходы.

Но ты смирись:

Каков я есть — такой.

Зато всегда я буду

Под рукою.

И если ночью

Не задастся сон,

Смогу вернуть тебя

К душевному покою.

РАССКАЗ НЕЗНАКОМЦА

Я много в жизни проморгал,

Хотя был близок к счастью.

Не у Судьбы я ночевал,

И не дневал, тем паче.

И грешный мой энтузиазм

Не стал ее заменой.

А неосмысленный экстаз

Не послужил примером.

Я был от счастья на вершок,

Зато теперь — навечно.

А подо мной не стул — горшок,

А, вместо слов, наречья.

А глупость, если и грешна,

То праведна, по меркам…

Определит их кошелек,

Что видел, правда, мельком.

Такая у меня судьба:

Терять, но не теряться.

А если вдалеке стрельба,

Не прятаться — сдаваться.

Борис Иоселевич

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА -8

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА – 8

или НОВЫЙ Декамерон

НЕ ПРОСТО НЕ  ХОРОШО, А ХУЖЕ НЕКУДА

А что же наши, оставшиеся с «носом», друзья — Сильвано и Андреа?  Терялись в догадках, хотя догадки каждого из них были разного свойства. Мы вскользь упомянули о том, что доказательства против Агнесс, то ли выкупил, то ли добыл у Андреа силой, полюбившийся нашей героине Джузеппе. Для выяснения такого рода подробностей мало вполне понятного желания читателей и, само собой, автора. Сюжет определяют не они, а ход событий. И потому спешка, вполне уместная при ловле блох, никоим образом неприменима в нашем случае.

Важно лишь, что Андреа был устранен, и его влияние на Агнесс свелось практически к нулю. Что вовсе не означает, будто интерес к ней тоже оказался нулевым. Когда в надёжно разбросанные сети не попадает ожидаемый улов, рыбак не может, да и не хочет с этим мириться. Впору осатанеть от злости.

В таких прискорбных случаях следовало бы принудить себя к расчётливости и осторожности, но к Андреа ни то, ни другое не имело отношения, ибо при горячем сердце холодной головы не бывает. А потому поиски окольных путей показались ему лучшим выходом из тупика, в котором оказался. Но и в этом случае следует на что-то опереться или хотя бы за что-то зацепиться. Опоры не было. Единственной зацепкой оставался, проспавший, как и он, своё счастье Сильвано. Не ведая о том, Андреа по-прежнему считал его главным своим соперником.

Сам же Сильвано, несмотря на очевидные доказательства, никак не мог свыкнуться с мыслью, что Агнесс не его любовница. Несчастья не ходят в одиночку и тотчас дают о себе знать, как только отчаяние становится константой поведения там, где должны главенствовать выдержка и здравый смысл. Что и привело к неприятности, последствия которой должны были ещё сказаться.  Заменяя отца за рулем, столкнулся с автофургоном, перевозившим мясные продукты. Доказать вину Сильвано было не так просто, но водитель фургона, каким-то образом сумел найти подход к автоинспектору, и тот воспринял протесты Сильвано, как сопротивление представителю власти.

Узнав о случившемся, отец сказал: «Добил ты нас, сынок»! А Сильвано подумал: «Всех нас добила Агнесс».

Вынужденное отвлечение Сильвано, оставило Андреа в одиночестве, когда сумасбродные идеи плодятся с быстротой, не позволяющей разобраться в них самому носителю. Сожалея об упущенной возможности, ругал не себя, а Агнесс, не догадываясь, по счастью для собственного самолюбия, что настойчивость, им не проявленная, могла привести к очевидному успеху. Так мы проходим мимо того, что лежит под ногами, пожирая глазами даль, в тумане которой различаем не то, что там есть, а то, что хотели бы увидеть.

А, между тем, намек отца не оставил Агнесс, до сих пор не помышлявшей, по крайней мере всерьёз, о замужестве, равнодушной. Сперва она думала о мужчинах вообще. После уступки Сильвано, в её размышлениях появилась конкретика, опирающаяся не на логику, откуда таковой было взяться, а исходившая из чувств, возникающих в зависимости от той или иной любовной ситуации. Не зная никого, кроме Сильвано, решила, он и есть тот единственный и неповторимый, тогда, как остальные, никогда такими не будут.

Однако, втянутая волею судеб, или случая, в небезопасную, но крайне привлекательную игру страстей, она, с наивным изумлением первооткрывателя, вдруг обнаружила, что свет клином не сошелся на одном, пускай и горячо любимом, как ей казалось, человеке. И вскоре пришла к выводу, что с этими двумя эпитетами следует обращаться с осторожностью. Хотя важность их очевидна, но, не в меньшей мере, важна их изменчивость и, значит, легко могут быть перенаправлены с одного на других.

Мир полон чудес, и мужчины — одно из них. Притом, вполне обыденное. Надо ли удивляться, что их мелькание / или мельтешение / перед глазами, не  позволяет сосредотачиваться надолго на ком-то одном?

Джузеппе со товарищи, более всего способствовал смене её сексуального мировоззрения. «Школа» Сильвано, мало пригодного в качестве преподавателя, физически познакомила ее с азами уже известного ей, хотя и понаслышке. Но понадобилось не так много времени, дабы понять, «учитель» сам нуждается в наставнице. И роль эту Агнесс интуитивно приняла на себя, сама того не осознавая.

Зато общение с Джузеппе стало для нее откровением. Те, кому отдавалась, покоряясь его воле,  не коснулись сознания. Когда Джузеппе, слегка смущаясь, ибо проделки такого рода прежде не касались девушек из хороших семей, вошел в комнату, ещё дымящуюся страстью, словно камин с догорающим углем, в ожидании их приговора, сразу приободрился, увидев обращенные на него глаза, ослепленные радостью, прежде им недоступной.

На том и успокоился,  получив подтверждение знаемого прежде. Женщина остается женщиной и разница между ними не в воспитании или общественном положении, а в силе страсти и в возможности ее проявления. Так называемые бесстрастные, фригидные, женщины, из числа невезучих. Они всегда оказываются не в том месте, не в то время и не с теми, кто мог быть им полезен.

Трудно сказать, что предопределяет чувственные влечения женщины, хотя многие уверены, что для них это не тайна. Высказываемые мужчинами, «с учёным видом знатоков» предположения и догадки, построены на песке самомнения и основаны на штампах, передаваемых из поколения в поколение такими же, как они, интересантами, по недоразумению, облачёнными в тогу научности. И в околесице, ими несомой, отражаются не действительно научные доводы, а впечатления прошедшей ночи.

Разумеется, влечения эти заложены в женщине Создателем, но существует немало других факторов, смысл которых трудно осознать, а силу — предвидеть и, тем более, рассчитать. Во многом дети повторяют своих родителей. Чаще — опосредствовано, иногда — буквально, как в случае с Агнесс. Тех, у кого есть время и возможность углубляться в философию интересующего нас предмета,  адресую к Фрейду и Юнгу, но, с точки зрения чисто житейской, попытаемся разобраться  сами.

Борис  Иоселевич

Продолжение следует

ЗОНТИК ЛЕДИ СТРИБЛ

 

 

 

 

 

 

ЗОНТИК ЛЕДИ СТРИБЛ

 

/ненаписанная пьеса Оскара Уайльда /

 

 Да, все мы сейчас так обеднели,

что комплименты — единственное

подношение, которое можем себе позволить.

 

Оскар Уайльд «Веер леди Уиндемир»

 

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

 

Леди Стрибл.

 

Лорд Стрибл — её нынешний муж.

 

Сэр Вайоминг — её будущий любовник.

 

Император Японии — Кирокито-сан.

 

 

Гостиная в доме леди Стрибл. За сценой слышны голоса и музыка. Отчётливо видны тени танцующих пар. Из одной двери выходит леди Стрибл, из другой — сэр Вайоминг.

 

 

 СЭР ВАЙОМИНГ. Прекрасный бал леди Стрибл! Впрочем, удивляться нечему, у прекрасной женщины всё должно быть прекрасно: и еда, и напитки, и балы, и лакеи.

 

 

 ЛЕДИ СТРИБЛ. Вы, упустили ещё кое-что, сэр Вайоминг.

 

 

 СЭР ВАЙОМИНГ. Неужели вы имеете в виду вашего мужа?

 

 

 

 ЛЕДИ СТРИБЛ. Надеюсь, вы видели его?

 

 

 СЭР ВАЙОМИНГ. Как можно видеть то, чего не существует?

 

 

 ЛЕДИ СТРИБЛ. Уверяю вас, сэр, в отличие от вас, он вполне реальное лицо. При дневном свете в этом ещё можно усомниться, но ночью... / напевает / Ах, зачем эта ночь была так хороша...

 

 

 СЭР ВАЙОМИНГ. Ночь — родина приведений, не так ли? / замечает на столике зонтик /. Какой прекрасный зонтик, леди Стрибл! Где вы его покупали?

 

 

 ЛЕДИ СТРИБЛ. Японский. Личный подарок императора Кирокито-сан / на лице сэра Вайоминга полный восторг / моему мужу. / Физиономию сэра Вайоминга искажает гримаса /. Вы не находите, что это самое убедительное опровержение вашей гипотезы о привидениях?

 

 

 СЭР ВАЙОМИНГ. Я отношусь к опровержениям, как к тараканам. Знаю, что они реальность, но стараюсь их не замечать.

 

 

 ЛЕДИ СТРИБЛ. Почему, достопочтенный сэр, вы хотите казаться хуже, чем на самом деле?

 

 

 СЭР ВАЙОМИНГ. Потому, прекрасная леди, что окажись я на самом деле лучше, чем кажусь, вы первая мне не поверите.

 

 

 ЛЕДИ СТРИБЛ. Недоверие к мужчинам у меня сохранилось с той поры, когда они были частью моей профессии. Но вы мне нравитесь, хотя это не означает, что ради ваших прекрасных глаз я пожертвую своим плохим мужем.

 

 

 СЭР ВАЙОМИНГ. Давайте на чистоту, леди Стрибл. Пока вы были девушкой, или думали, что были ею, понятно, зачем вам мог понадобиться муж. Но нести такую обузу, когда все иллюзии рассеялись, способны только женщины!

 

 

 ЛЕДИ СТРИБЛ. В наше время женщина не имеет право пренебрегать даже мелочью.

 

 

 СЭР ВАЙОМИНГ. Вы имеете в виду зонтик?

 

 

 ЛЕДИ СТРИБЛ. И зонтик тоже.

 

 

 СЭР ВАЙОМИНГ. Будь я богат, а император Кирокито-сан...

 

 

 ЛЕДИ СТРИБЛ. Вы не представляете, сэр, до чего японцы легки на подъём. Я не успевала лечь, как они уже вставали.

 

 

 СЭР ВАЙОМИНГ. А император?

 

 

 ЛЕДИ СТРИБЛ. В Японии все мужчины японцы, и император не исключение.

 

 

 СЭР ВАЙОМИНГ. Но, будучи рогат, ваш супруг способен представлять опасность для окружающих.

 

 

 ЛЕДИ СТРИБЛ. Он у меня с подпиленными рогами. Но даже, если в ваших словах заключена доля правды, это не основание говорить о моём муже пренебрежительно. Он мне дорог, как память о прошлом, а джентльмену не к лицу оскорблять прошлое женщины.

 

 

 СЭР ВАЙОМИНГ. Истинному джентльмену к лицу всё. Что касается вашего мужа, я бы с удовольствием забыл о нём, но вы не позволяете это сделать. Всякий раз, когда я имею счастье видеть вас, наши встречи начинаются с его восхваления, а кончаются его поношением. Разумеется, женское непостоянство для меня не новость, но нельзя быть такой непостоянной, чтобы мужчина постоянно опасался подвоха.

 

 

 ЛЕДИ СТРИБЛ. Я ненавижу постоянство, как смертный грех.

 

 

 СЭР ВАЙОМИНГ. Какая прекрасная ненависть! Только женщина способна так искренне ненавидеть и только мужчине дано по-настоящему это оценить. /Обнимаются /

 

 

 Входит незамеченным лорд Стрибл.

 

 

 

 ЛЕДИ СТРИБЛ. Вы мне льстите, дорогой, но делаете это так естественно, что я способна возненавидеть правду.

 

 

 СЭР ВАЙОМИНГ. Дорогая моя, я готов носить вашу ненависть на руках...

 

 

 ЛЕДИ СТРИБЛ. Надеюсь, дорогой, когда-нибудь дойдёт очередь и до меня.

 

 

В этот момент они замечают вошедшего.

 

 

 ЛОРД СТРИБЛ / смущённо /. Извини, дорогая, я не знал... /Подходит к ней и целует /

 

 

 ЛЕДИ СТРИБЛ. Ничего страшного. Рано или поздно...

 

 

 ЛОРД СТРИБЛ. Никогда не поздно избавиться от назойливого гостя. / Обменивается рукопожатием с сэром Вайомингом /. Моя жена, сэр, слишком молода, чтобы знать, чего ей хочется, но достаточно умна, чтобы понять, кто может ей дать желаемое.

 

 

 ЛЕДИ СТРИБЛ. Я как раз объясняла сэру Вайомингу, какие преимущества приносит женщине замужество. Какое сладостное чувство сознавать, что отдаёшь себя в жертву...

 

 

 СЭР ВАЙОМИНГ. В расчёте на то, что получивший её весьма скоро об этом пожалеет.

 

 

 ЛОРД СТРИБЛ. Сразу видно холостяка.

 

 

 ЛЕДИ СТРИБЛ. Именно это я пытаюсь втолковать сэру Вайомингу, но он, как плохой ученик, запоминает лишь то, что не требует заучивания. Боюсь, мне придётся немало потрудиться, чтобы он, наконец, осознал, женщина готова на любые жертвы, кроме тех, что должна принести сама.

 

 

 СЭР ВАЙОМИНГ. Я потрясён! Какая сила мысли. А ещё говорят, будто у женщины самое слабое место — логика.

 

 

 ЛОРД СТРИБЛ. У женщины столько слабых мест, что не всегда определишь, какое из них самое слабое. Скажу лишь, что леди Стрибл поумнела с тех пор, как вышла за меня замуж, хотя не исключено, что я поглупел, женившись на ней. А почему бы, уважаемый сэр, и вам не рискнуть?

 

 

 СЭР ВАЙОМИНГ. В каком смысле?

 

 

 ЛОРД СТРИБЛ. В обыкновенном. Женитесь на моей жене. Уступаю её вам добровольно. Согласен, я много теряю, но меня утешает мысль, что вы потеряете ещё больше.

 

 

 СЭР ВАЙОМИНГ. Боюсь, что свет расценил бы это как нарушение законов гостеприимства. Примите мои соболезнования, лорд Стрибл, и позвольте дать совет, хотя и запоздавший, но хороший уже тем, что вы им не воспользуетесь: если женщины, на которых мы женимся, нас недостойны, постараемся быть достойными тех женщин, на которых жениться не собираемся.

 

 

 ЛОРД СТРИБЛ / рассвирепев /. Я убью вас! / ищет подходящий для мести предмет и замечает зонтик /. Защищайтесь!

 

 

 Сэр Вайоминг пытается вырвать у него зонтик.

 

 

 ЛЕДИ СТРИБЛ. Подонки! Как вы обращаетесь с зонтиком императора!

 

 

 Явно намеревается упасть в обморок, но мужчины начеку и, отбросив зонтик,

 пытаются удержать в равновесии бездыханное тело.

 

 

 СЭР ВАЙОМИНГ. Она ваша, лорд!

 

 

 ЛОРД СТРИБЛ. Нет ваша!

 

 

Появляется император Кирокито-сан.

 

 

 ИМПЕРАТОР. Простите, леди и джентльмены, что помешал. Прекрасный бал! Изумительный! Какие женщины! У нас в Японии ничего похожего. Сидят, скрестив ноги. А у вас наоборот. И чтобы их уговорить, вовсе не надо сначала пить чай. Это большая экономия времени для такого занятого человека, как я. /Замечает зонтик /. Вот он, мой зонтик. Уже подумал было, что...

 

 

 ЛЕДИ СТРИБЛ. Нет, мой! Вы подарили его моему мужу в благодарность за то, что...

 

 

 ИМЕПЕРАТОР. Да, да, припоминаю. Он поступил очень тактично, не то, что наши самураи. Зонтик ваш, я забираю его у вашего мужа и отдаю вам в знак благодарности...

 

 

 ЛЕДИ СТРИБЛ. Зонтик мой! Ах, как я счастлива! Такого нет даже у герцогини Йоркширской.

 

 Борис Иоселевич

 

эротическая сага - 7

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА – 7

 

или НОВЫЙ ДЕКАМЕРОН

 

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

 

 

КТО ВЕДЁТ ПОД УЗДЦЫ СВОЮ ЛОШАДЬ, ТОМУ ИДТИ ПЕШКОМ ОДНО УДОВОЛЬСТВИЕ

 

 

С родителями сладилось легко. Такой легкости, а, точнее сказать, легкомыслию, не послужила предупреждением их собственная молодость, грехи которой можно было отмолить, оберегая от них детей. Но, опережая логику, цепко держатся, как за щепку в океане, за иллюзию спокойствия, выражающуюся в кратком афоризме: наш ребенок не может быть плохим.

 

 

Даже, когда выяснилось, что соученицу Агнесс и Элеоноры, некую Эмилию, несколько месяцев каждодневно насиловали пятнадцатилетние одногодки из соседнего колледжа, мать девушки, во всем признавшейся, отказалась верить «навету», тогда как родители насильников, упирая на то, что обиженная сама назначала свидания, требовали наказания совратительницы.

 

 

 А коль скоро заинтересованные лица старательно обходят лично касающиеся проблемы, какой смысл рассказчику выставлять нравственные оценки? Да и пенять на то, что голос пола заглушает все другие мысли, не в последнюю очередь, самые благородные, не означало бы плевать против ветра, поднятого природой?  А посему моралисту уготовано неудовольствие персонажей, уверенных, что лучше автора разберутся в собственных проблемах, и ропота читателей, жаждущих острых ощущений, а не тягомотины моральных изысков.

Обещанное Ренатой не оказалось пустой похвальбой. А нетерпение девушек, открыто не проявляемое, но, безусловно, заметное опытной своднице, хотя и успокаивало, но не настолько, чтобы пустить задуманное на самотёк. Не только за ошибку, за мельчайший недосмотр, пришлось бы заплатить слишком высокую цену. А посему сочла необходимым предварить ожидаемое действо  «материнским» внушением.

 

 

– Запомните, – произнесла она тоном учительницы, подготовляющих первоклашек к следующему уроку, – вы уже не прежние новички, которых удивляет услышанное и пугает увиденное. Вы теперь в «деле», и было бы верхом глупости не смотреть смело в лицо реальности.

 

 

– В каком деле? – встрепенулась Элеонора. – И что это за манера превращать удовольствие в «дела»? Мы никому ничем не обязаны, и если возникнет нечто, нам неприятное, не говоря уже о противном, мы ни на мгновение не позволим превращать нас в игрушки чьей-то похоти.

 

 

Рената и Агнесс уставились на неё с удивлением, как если бы заговорила немая. Даже ко всему привычная Рената на мгновение утратила дар речи, тогда, как Агнесс решила, что ослышалась. Но Рената опомнилась и, как дважды два, доказала строптивице, что «бунт на корабле», на котором они не матросы, а гости, обречён на поражение. С теми, кто стоит на капитанском мостике шутить себе дороже. А потому самое время Элеоноре забыть о сказанном, а слушательницам — об услышанном. Так, неожиданная, даже для самой виновницы переполоха, ретирада была превращена в шутку.

 

 

И Рената, решительно взяв под руку девушек, ввела их в зал, где музыка света и свет музыки слились воедино, и в такт с каждой ноткой, ими услышанной, бились сердца, предвкушая необычное в уже знакомом, а в знакомом — необычное. Так что ощущение тревоги, едва зародившись,  испарилось, как бывает всегда, когда ожидаемое банальное приземление вдруг оборачивается неожиданным  взлётом.

 

 

Глаза мужчин устремились на трёх нимф, движущихся им навстречу. Хотя всё было рассчитано до мелочей, неизбежные отклонения придавали некую новизну смущению девушек, и восторгу взбудораженных самцов. И тем, и другим неосознанно захотелось разбавить терпкую предосудительность происходящего, чем-то изначально наивным и чистым, для одних — ещё не утерянным, а для других — ещё незабытым. Но ощущения оказались столь коротки, что остались незамеченными теми, кто их испытывал.

 

 

Вопреки ожиданию Агнесс, в новом для них окружении Джузеппе и его друзей не оказалось. Но знакомые слова и привычные действия означали, что и в новых обстоятельствах, отводимая им роль, всего лишь повторение пройденного, уже осознанного и принятого. Они легко дали себя увлечь, ощутив нечто, похожее на ревность по отношению друг к другу, как только начинало казаться, будто подругам, а не ей, отдаёт предпочтение толпа поклонников.

 

 

Их повели к столикам с яствами, среди коих красовались такие же гордые, как гостьи, шампанские бутылки, с каруселью вокруг из более мелких по виду, но не менее значительных по содержанию, собратьев по стекольному заводу, и совсем уж незаметные, но милые букетики сирени с еще нераскрывшимися чашечками, как будто ждущими той минуты, когда смогут обратить на себя внимание почтеннейшей публики.

 

 

Зал этот был как бы главной сценой, откуда расходились комнаты-лучи в закулисье, а посредине одной из них, самой ближней, стоял ломберный столики с несколькими неразорванными карточными батареями, бросающими своими яркими боками  почти судьбоносный вызов тем, кто к ним прикоснётся.

 

Сначала гостьи танцевали, но не с кем-то одним, а с несколькими сразу. Обычный приём, когда над ухом слипшейся пары раздавался хлопок,  и кавалер безропотно переуступал партнершу,  а тот, в свою очередь, следующему.

 

 

Обещанного Ренатой разговора с умными мужчинами не получалось. Ведущие жадно смотрели на ведомых, раздевая их мысленно, и, кажется, ничто другое не занимало, кроме как превратить воображаемое в действительное. С последними звуками увертюры, означающими переход в главное действо, мужчины подводили девушек к столу, предлагая полакомиться, а сами, открыв шампанское и пригубив бокалы, уходили к столикам для карт, стало понятно, что происходящее не просто способ повеселиться и пображничать, а несет в себе какой-то тайный умысел, уяснить который невозможно без объяснений. Их-то и потребовала Агнесс у Ренаты.

 

 

– Изволь, – ухмыльнулась Рената, осознав, что увильнуть от ответа не удастся. – Так или иначе, вы бы сообразили и без меня. Но раз не терпится, то, значит, теплится. Эти господа, орудующие картами, играют столь увлеченно, потому что ставкой в игре являемся мы.

 

 

– Мы? – не сговариваясь, вопросили Агнесс и Элеонора. – То есть как?

 

 

– О, вижу, вы стали сообщницами, – Рената не сумела скрыть раздражения. – А, между тем, всё более, чем обыкновенно. Игра идет за право на наши тела. И победителю достанется право выбора. Таковы условия игры, а нам не остаётся ничего другого, как подыгрывать.

 

 

– Но это же возмутительно! – снова в один голос заявили Агнесс и Элеонора.

 

 

– Удивляюсь вам, девочки, – не без иронии произнесла Рената. – Вам устроили испытание. Вы его выдержали. Стало быть, никаких причин разыгрывать целомудрие. Да и плата за страх стоит принципов, внушенных вам воспитанием. Помнится, мы уже говорили об  этом.  Потому не вижу смысла повторяться. Но утешьтесь, выйдя отсюда, снова становитесь свободными.

 

 

– А где Джузеппе? – не удержалась Агнесс.

 

 

– Не беспокойся, никуда он не делся. Думаю, ему будет приятно, что ты им интересуешься.

 

 

                – Никакого особого интереса у меня нет. Я спросила просто так.

 

 

                – Значит, ничего не передавать?

 

 

                – Как хочешь.

               

 

Хотя девушки отнюдь не бедствовали на родительских харчах, но высокая оценка в глазах мужчин и получаемое при этом физическое удовлетворение, к тому же щедро оплаченное, было для них внове. Одно дело знать, что живешь в семье богачей, и совсем другое — чувствовать себя лично богатой. Это кружило юные головы. Одна мысль, что можешь многое себе позволить, слаще самого дорогого подарка, преподнесённого родителями.

 

 

 К тому же совратители, хитроумно навязав партнёршам рабство в сексе, устроили так, что, удовлетворившись, добродушно превращались в покорных исполнителей их желаний. Изображая эту перемену столь искусно, что дамы / пора называть вещи своими именами /, упиваясь призрачной властью и откровенной лестью, не стали  затрудняться осмыслением происходящего.

 

Но рабство, пусть и ограниченное во времени, оставляет свой след в сознании выдержавших искус, и, нечувствительно для них, превращает в классических вымогательниц, бесцеремонно повышающих цену за страсть: сиюминутную, но тем дороже оцениваемую. Кто выиграет в этом единоборстве страстей и выгоды? Об этом не задумывались. Неосознанное будущее не тревожило, а настоящее не оставляло «рабыням» времени для размышлений. «Рабовладельцы» куда расчётливей и, даже не зная цены покупки, не сомневаются, что смогут за неё расплатиться.

 

 

Впрочем, ни услышанное от Ренаты, ни предстоящее действо, спокойствия Агнесс не добавляло. В отличие от плавающей в блаженстве Элеоноры, её не покидала тревога, поскольку разоблачительные записи Андреа, вопреки обещанию, к ней так и не попали, а, на её ненастойчивое недоумение, Рената, несомая общим потоком происходящего, беспечно отмахивалась: «Потом, потом»!

 

 

 Эта обеспокоенность давала повод думать об Джузеппе даже в объятиях какого-то Симоне, в страстном шёпоте, старавшегося донести до её сознания, что она — самый дорогой карточный приз, из всех, когда-либо ему достававшихся. Возможно, столь лестное признание, отвлекло бы Агнесс, будь оно произнесено кем-то другим. Но тяжкий груз неуверенности и сомнений, некстати на неё свалившийся вкупе с неприятным партнёром, не позволял окунуться в счастливое забытьё.

 

 

 Странное исчезновение Джузеппе, мысль о возможном его сговоре с Андреа, постоянно удерживаемая в  запасниках памяти, заглушаемой вздохами старательного Симоне, замещалось сценами, куда более волнующими. Вместо Симоне, нерастраченное воображение рисовало ей Джузеппе, правда, отстранённого и, как бы, её не узнающего. Это не мешало восприимчивому телу, откликаться на воображаемое,  не замечая, что реальный Симоне, воспринимает её отзывчивость на свой счёт.

 

 

Нечто похожее наблюдалось в её отношении к Сильвано. Она предпочла бы забыть о нём, но в череде размышлений, в её переменчивом сознании Сильвано и Андреа слились  в один образ, вызывающий досаду за неслучившееся. Предложение Андреа выкупить телом порочащие её свидетельства, не могли быть восприняты с первоначала иначе, чем это произошло. Но по мере торга, всё более её увлекающего, ей казалось…

 

 

Впрочем, тогда, возможно, только казалось, но позже поняла, не будь Андреа мямлей, а прибегни к принуждению, её не хватило бы даже на притворство. Мужчины, хоть и строят из себя умников, перестают соображать именно тогда, когда смекалкой и находчивостью могут добиться цели, кажущейся недостижимой.

 

 

Несложно представить удивление Симоне, доведись узнать об оценке своих усилий, выставленных ему партнёршей. Увы, Агнесс была права: мужчины глупы, ибо не только не способны добыть желаемое, находясь в шаге от цели, но и вовремя почувствовать себя лишними.

 

 

Пустота неудовлетворённости не заполняется подобием Симоне и Сильвано. А те, кто мог бы её заполнить, оказываются доступными только воображению. От реальности никуда не деться. Отсюда и напрашивающееся сравнение двух купюр одного и того же достоинства, но разной ценности. А раз так, следует признать издержки неизбежным злом, и не волокитить сознание проторенной дорогой неудач. Ничего не подозревающий Симоне, вошёл в её лексикон по определению мужских достоинств со своим именем, все буквы которого строчные. С этих пор словечко «симоне» означало в её устах высшую степень отвращения. Это относилось и к Сильвано… Бедняга, ничего не забыл, но виноват ли он, что Агнесс ничего не помнила?

 

Наконец, Симоне оставил её в покое. Он был по-своему мил и щедр и, наверное, ничем не хуже других, но Агнесс его просто не  замечала. Чуть позднее, она сделала важное для себя наблюдение: женщина может отдаваться мужчине, не ощущая его присутствия. А поделившись своим открытием с Ренатой, услыхала: «Выйдешь замуж, поймешь, что это один из способов сохранить мир в семье».

 

 

В положении, в котором оказалась, многое приходилось пересматривать и переоценивать. Что из того, что во мнении тех, кому отдавалась, она — проститутка. Главное, её собственное понимание своего предназначения. Ведь деньги, ею получаемые, не делают её торговкой любовью, а, скорее, жрицей. Разумеется, зависит это не столько от неё, сколько от тех, кто склонялся над нею. Но только Джузеппе вручила бы ключи от ларчика своих чувств. Что же до Андреа, тот сам себе показал фигу. Если уж сделал гнусность, доводи её до логического конца. Женщина должная ощущать, что мужчина уверен в своём на неё праве. Сопротивление, вызванное желанием возбудить, как раз и рассчитано на мужскую догадливость. Непонятливый или недогадливый пусть ищет нужное ему в другом месте.

 

 

Возвращаясь домой, Анесс столкнулась в дверях с отцом, уходившим по своим делам. Похоже, ему даже в голову не пришло поинтересоваться, где Агнесс провела ночь. Чмокнув дочь в щеку, он устремился к выходу, но, что-то вспомнив, вернулся.

 

 

– Радость моя, – расплылся он в свежей, как само утро улыбке, – я нашел тебе жениха.

 

 

– А я-то думала, что займусь этим сама. Кто же он?

 

 

– Об этом после. Всю оставшуюся жизнь будешь меня благодарить.

 

 

                Мать поглядела на нее вопросительно, но промолчала, хотя выбор отца был ей наверняка известен.

 

                Борис Иоселевич

 

/ продолжение будет /