Грустная история, господа хорошие и даже не очень. Открыл свой собственный блог, бог весть, когда созданный, но забытый мною преступно, а, значит, не простительно. И только теперь я начинаю осознавать то, о чем прежде старался не думать, а если думал, то гнал свои мысли прочь. Но жизнь учит, что следует подчиняться реальности, а она такова, какая есть. Ну, что ж, значит, еще одна иллюзия разлетелась в прах. И я ухожу оставив на память неизвестно кому свое последнее стихотворение в купе со своей подмоченной репутацией.  

ИГРАЕМ ВЕРДИ

 

ИГРАЕМ ВЕРДИ

 

/ сцена из жизни оперного театра /

Артисты и персонажи:

 

 

Режиссёр  / в миру Максим Петрович /

Помощник режиссёра / в миру Ямпольский /

Риголетто / в миру Толстолобиков /

Джильда / в миру Толстолобикова / 

Герцог / в миру Шкуркин /

Джованна / в миру Булкина /

Хор / с миру по нитке /

 

 

Сцена оперного театра. Готовится рабочая репетиция оперы Верди «Риголетто», особенно суматошная перед началом очередного сезона.

Снуют рабочие сцены, движения которых на первый взгляд хаотичны и бессмысленны. Время о времени из-за кулис доносятся непонятные скрипы и стук молотка. В отличие от рабочих, певцы-артисты, постепенно появлявшиеся на сцене,  выглядят то ли полусонными, то ли полуживыми. Во всяком случае, совершенно непригодными к творческой деятельности, но, похоже, ничего подобного от них и не ждут. Первыми появляются тенор Василий Шкуркин, исполняющий партию герцога, но предшествует ему песенка герцога «Сердце красавицы склонно к измене», и примадонна Алиса Толстолобикова, исполнительница партии Джильды. Формально их совместному появлению несложно найти объяснение в необходимости спеться, дабы соответствовать результату, от них ожидаемому режиссёром. Но как-то так получается, что творческому их сотрудничеству предшествует выяснение отношений столь запутанных, что разобраться в них не удаётся не им самим, ни активно принимающем в этом участие, коллективу. Такое положение волнует будущую Джильду, тогда как будущий герцог чувствует себя в нём, как волк, которому поручили стеречь овец, поскольку все привлекательные женщины оперного театра, не только среди поющих, но и балетных, однажды оказывались в его постели. Надо ли удивляться, что он явно доволен собой, и даже не пытается этого скрыть, чем вызывает неудовольствие и даже озлобление коллег. И хотя в театрах враждуют строго по половому признаку, прискорбные исключения никто не отменял. Поэтому его обращение к Алисе Толстолобиковой, было встречено, по меньшей мере, холодно, если не сказать враждебно.

 

 

               ШКУРКИН. Тебе не кажется, что я сегодня в голосе?

 

 

               ТОЛСТОЛОБИКОВА. Ты мне не кажешься, Шкуркин, я вижу тебя насквозь.

 

 

               ШКУРКИН. Но сегодня я звучу великолепно.

 

 

               ТОЛСТОЛОБИКОВА. Ты всегда звучишь. Точнее сказать, звучите вы оба, ты и Верди.

 

 

               ШКУРКИН. Ты не любишь Верди?

 

 

               ТОЛСТОЛОБИКОВА. Я всех люблю, но Верди мне не нравится. И это ещё мягко сказано.

 

               ШКУРКИН. Но почему?

 

 

               ТОЛСТОЛОБИКОВА. Потому что пора ему угомониться. Слишком назойлив. Уже два века только и слышишь: «Верди... Верди... Верди»... пора и честь знать.

 

 

               ШКУРКИН. Ты серьёзно?

 

 

               ТОЛСТОЛОБИКОВА. Серьёзней не бывает.

 

 

               ШКУРКИН. Но ведь...

 

 

               ТОЛСТОЛОБИКОВА. Можешь не продолжать. Наперёд знаю, что ты мне скажешь: его любит публика. Но ведь маэстро Верди следует подумать и об актёрах. Два века, из вечера в вечер, петь «сердце красавицы», нагрузка на психику исполнителя не самая щадящая. Рухнет под этой тяжестью, и сам не заметит.

 

               ШКУРКИН. Но я пою с огромным удовольствием... и любовью.

 

 

               ТОЛСТОЛОБИКОВА. От любви до ненависти один шаг.

 

               ШКУРКИН. Ты судишь по себе?

 

 

               ТОЛСТОЛЮБИКОВА. Я не судья. Но осуждаю некоторых легкомысленных верди, для которых мало одного сердца, а требуется всё разнообразие красавиц.

 

 

               ШКУРКИН. Ну, ты уж слишком строга к нему. Некоторое легкомыслие даёт композитору стимул к творчеству. Конечно, легкомыслие, как таковое, достойно осуждения, но созданные им шедевры лучшее оправдание в глазах...

 

 

               ТОЛСТОЛОБИКОВА. Похоже, что эта твоя, с позволения сказать, теория распространяется на исполнителя?

 

 

               ШКУРКИН. Исполнитель тоже своего рода творец.

 

 

               ТОЛСТОЛОБИКОВА. Кто бы в этом сомневался. Вы, теноры, как петухи в курятнике. Похлопаете крыльями, и куры тотчас сбегаются на зов.

 

 

               ШКУРКИН. И что ты можешь предложить взамен?

 

 

               ТОЛСТОЛОБИКОВА. Не моя задача делать предложения.

 

               ШКУРКИН. Намёк понял, но пойми и ты, я не могу дать женщине при живом муже всего, что она хочет.

 

 

               ТОЛСТОЛОБИКОВА. Зато взять у неё, при живом муже, все, что хочешь ты, никаких проблем.

 

               ШКУРКИН. Но ты, как мне кажется, не торопишься от него уйти?

 

 

               ТОЛСТОЛОБИКОВА. Потому что ты, как мне кажется, не торопишься меня об этом попросить.

 

 

Постепенно начинают собираться

на очередную репетицию артисты.

Парами и поодиночке они обмениваются послеотпускными впечатлениями.

 

 

              

 

 РЕЖИССЁР. Итак, начинаем. / Невидимому аккомпаниатору/. Маэстро, вы готовы? Благодарю вас. Где Джильда? / Пауза /. Ямпольский, где госпожа Толстолобикова, наша замечательная Джильда?

 

 

               ПОМРЕЖ / растерянно /. Только что была здесь.

 

 

               РЕЖИССЁР. Я не спрашиваю, где была, а интересуюсь, где она сейчас? Верди на своём рабочем месте, аккомпаниатор держит руку на клавишах, режиссёр теряет накопленные за ночь мизансцены, а Джильды нет и неизвестно, возможно потому, что госпоже Толстолобиковой неизвестно, что бывает даже с известными сопрано, когда они срывают репетицию.

 

               ПОМРЕЖ / растерянно /. Наверное, нигде.

 

 

               РЕЖИССЁР / в истерике /. В таком случае, вы у меня запоёте!

 

 

Джильда появляется вместе с Риголетто, и, не давая режиссёру опомниться, поёт:

 

 

               ДЖИЛЬДА. Джованна, я виновата...

 

               ДЖОВАННА / поёт /. Не знаю, в чём?

 

 

               ДЖИЛЬДА / поёт /. Скрыла, что юноша следовал за нами...

 

 

               РЕЖИССЁР. Стоп! Стоп! Стоп! Вы сейчас не Толстолобикова, а Джильда, восемнадцатый век, значит, ваша голова набита романтикой, как бочка малосольными огурчиками. Напрягите воображение и представьте, что вам, как и веку, всего восемнадцать...

 

               РИГОЛЕТТО / тихо, но так, чтобы слышали все, кроме режиссёра /.  Плохая примета: с утра у него уже малосольненькие...

 

               ГЕРЦОГ / тихо, но так, чтобы все слышали /. Непосильная сценическая задача.

 

 

               РЕЖИССЁР. Слова «скрыла, что юноша следовал за нами», следует пропеть с волнением тоскующей о любви девушки. Вы признаётесь в этом не потому, что испытываете угрызения совести, а потому, что приятно вспомнить...

 

 

               РИГОЛЕТТО / обращаясь к режиссёру, но имея в виду герцога /. Для этого, Максим Петрович, вам бы следовало позаботиться об исполнителе. Шкуркин давно позабыл, что такое юность и что такое девушка. Перед ним стараться, всё равно, что на лодке любви не плыть, а тащить её волоком.

 

               ГЕРЦОГ / полон сарказма /. И это говорит муж моей бывшей жены! Впрочем, вам не остаётся ничего другого, как выдавать дохлую щуку за только что отловленную креветку. Чтобы представить мою партнёршу девушкой, я должен петь с закрытыми глазами, и потому всякий раз спотыкаюсь.

 

 

               ДЖИДЬДА / поёт /. Уйдите прочь!

 

 

               ГЕРЦОГ / поёт /. Уйти мне! В тот миг. Когда любовь мне сердце наполняет?

 

 

               РИГОЛЕТТО / как бы про себя /. Ужасное лицемерие! Он не любил её и тогда, когда принадлежала ему. Он искал любую возможность, вплоть до уголовной, чтобы от неё избавиться, а когда я спас её, в нём пробудилось самолюбие... и зависть.

 

 

               ГЕРЦОГ. Зависть?! Все слышали, я ему завидую? Если кому-то и завидую, так Верди. А то, что он, извините за выражение, подобрал то, что я бросил...

 

               РЕЖИССЁР. Господа, не путайте быт с искусством. Мы друг о друге знаем всё, даже то, о чём каждый в отдельности не догадывается. А потому забудем о себе и вернёмся к великому маэстро. / Аккомпаниатору, сидящему в яме, а потому невидимому /. Продолжим, маэстро, с четвёртой цифры!

 

 

               ГЕРЦОГ / поёт /. О, полюби меня дева прелестная, и мне завидовать будет весь мир.

 

 

               РЕЖИССЁР / к Риголетто /. Кстати, Аркадий Васильевич, ваш ресторанный должок, как говорят компьютерщики, повис... Сделайте одолжение...

 

 

               РИГОЛЕТТО. Непременно. За мной не заржавеет. К тому же я надеюсь, что это незначительное недоразумение не помешает нашему успешному сотрудничеству.

 

               РЕЖИССЁР. Но, чтобы продолжить сотрудничество, следует убрать с его пути ненужные помехи. Вы стали забывчивы, особенно после того, как вас осчастливила наша уважаемая примадонна. / Джильде /. Продолжайте.

 

 

               ДЖИЛЬДА /поёт /. «Огнём своих речей томит, чаруя. Ответ мечте моей в них нахожу я». 

 

 

               РЕЖИССЁР / Риголетто /. Что  ты делал с ней ночью?

 

 

               РИГОЛЕТТО / припоминая /. Кажется, ничего...

 

               РЕЖИССЁР. Оно и видно, двигается, как сонная муха.

 

 

Риголетто что-то шепчем на ухо режиссёру.

Тот согласно кивает, как бы говоря, что следует предупреждать.

 

 

               ГЕРЦОГ / напевает, выходя из роли /. «Люби меня, люби»!

 

 

               ДЖИЛЬДА. Теперь заговорил  том, о чём я всегда мечтала. Не поздно ли?

 

 

               ГЕРЦОГ. Ты его любишь?

 

 

               ДЖИЛЬДА / тихо /. Ненавижу.

 

 

               ГЕРЦОГ / тихо /. Брось это старого маразматика и заживём по-новому. / Видя, что Риголетто подозрительно наблюдает, меняет тон. / Я отказываюсь петь с этой гусыней. Невозможно глядеть, как предпенсионная дама корчит из себя недотрогу.

 

 

Риголетто, потеряв самообладание, бросается на обидчика. Несколько человек из хора их разнимают.

 

 

               ГЕРЦОГ. Я рад, что по ходу спектакля совращаю его дочь. Лучшего он от меня не заслужил.

 

 

               РИГОЛЕТТО / саркастически /. Ещё следует разобраться, кто у кого. /Поёт /. «Ля-ра, ля-ра, ля-ра»!

 

 

               РЕЖИССЁР / хлопая в ладоши /. Отлично, но сцену необходимо закрепить. Повторим ещё раз.

 

               ГЕРЦОГ / тихо Джильде /. Как он мне надоел.

 

 

               ДЖИЛЬДА / тихо Герцогу /. Ты о ком?

 

 

               ГЕРЦОГ / тихо Джильде /. О режиссёре, о ком же ещё. Редкая бездарность, а всё туда же тянется, к Верди.

 

 

               ДЖИЛЬДА / поёт /. «Теперь, когда ты знаешь всё, скажи своё мне имя».

 

 

               РИГОЛЕТТО / громко размышляет /. О чём они все время шепчутся?

 

 

               ГЕРЦОГ / поёт /. «Гвальтьер Мальде... студент я бедный»...

 

 

               РИГОЛЕТТО. Не нравится мне всё это.

 

 

               РЕЖИССЁР / неправильно понимая /. Почему же, весьма прилично. Не Ля Скала, но наши зрители там и не бывали.

 

 

               РИГОЛЕТТО / Джильде /. Не подходи так близко к нему... На репетиции можно не стараться в полную силу.

 

 

               ДЖИЛЬДА. То-то и оно, что ты никогда не стараешься в полную силу.

 

 

               ГЕРЦОГ / поёт /. О, полюби меня дева прелестная и мне завидовать станет весь мир.

 

 

               РИГОЛЕТТО. Перебьёшься.

 

               РЕЖИССЁР / Риголетто /. Аркадий Васильевич, не забудьте о долге.

 

 

               РИГОЛЕТТО /поёт /. «Ля-ра... Ля-ра... ля-ра... Ля-ра»...             

 

               ХОР / поёт /. Он весел стал опять! Смотрите — оживлён он.

 

               РЕЖИССЁР. Ещё раз напоминаю, хотя вы и без меня не должны этого забывать: через неделю премьера. Нам, как воздух, необходим успех. Мы должны отбросить все дрязги и недоразумения ради большой и важной цели. Поэтому должники должны расплатиться с долгами, а обиженные простить обиды, если не навсегда, то, по крайней мере, до премьерного спектакля.

 

 

Риголетто, Герцог и Джильда переглядываются.

 

               ГЕРЦОГ. Сегодня вечером? / Поёт, глядя на Джильду /. «Любовью окрылённый, найти её старался... И вот она со мной»...

 

               ДЖИЛЬДА. Вечером, но как ещё он далёк.  / Поёт, глядя на Герцога / « Мне выше нет отрады. Я знаю, что счастьем могу вас одарить».

 

 

               РИГЛЕТТО / настороженно /. Мне чудится подвох, хотя я не уверен. / Поёт /. « Ля-ра-ля-ра-ля-ра».

 

 

               РЕЖИССЁР. В чём дело, куда подевалась ваша организованность? Соблюдайте последовательность сцен. / Помощнику /. Ямпольский. Почему никто не следит по клавиру?

 

               ПОМРЕЖ. За ними уследишь!

 

 

               РИГОЛЕТТО / Герцогу  страшным голосом /. Жену отдайте мне!!

 

 

               РЕЖИССЁР. Вы путаете, милейший. Не жену у вас украл герцог, а дочь. Если, конечно, верить Верди, а не вам.

 

 

               ГЕРЦОГ / поёт /. Сердце красавицы склонно к измене... / С независимым видом проходит мимо Риголетто /.

 

 

               РЕЖИССЁР. Перерыв до завтра. /Риголетто /. Задержитесь, милейший /

 

               РИГОЛЕТТО / в сторону /. Ну, что опять?

 

               РЕЖИССЁР. Напоминаю, долг честь...

 

 

               Риголетто. Но это же не карты.

 

 

               РЕЖИССЁР. Но выпитое за чужой счёт...

 

               Риголетто. Здесь нет чужих, а потому и счета между нами общие.

 

 

               РЕЖИССЁР. Не понимаю...

 

 

               РИГОЛЕТТО. «Ля-ра, ля-ра, ля-ра»...

 

 

Уходит.

 

Занавес.

 

Борис Иоселевич

 

КОЛЛЕКЦИЯ

 

/ рассказ неизвестного француза /

 

 

            Это было давно,  когда Париж был не такой, как вчера, а я не такой, как сегодня. Вспомнить, и то страшно.  А вы настаиваете на точности? Нет уж, увольте. Всё, что было и не проросло быльём, имеет право на воспоминание. Впрочем, определённая примета в памяти сохранилась. Машины, в ту пору бывшие ещё в диковинку, скромно давили кур, тогда как кареты, предчувствуя свое поражение, отводили душу на пешеходах, вызывая поощрительные улыбки дам, прежде достававшиеся счастливым дуэлянтам, ныне запрещённого способа проявления мужской состоятельности.

 

 

            При столь малой для нашего брата возможности выбора, приходилось навёрстывать там, где запреты, если бы даже кому-то пришло бы в голову их ввести, оказались бессмысленными. В том причина моей истории, начавшейся в Булонском лесу, тогда, как глупость, — в её продолжении.

 

 

            Всё произошло как бы случайно. Два-три слова на скамье в боскете, окаймленном декоративной красотой, этакий пейзаж и натюрморт в одном бокале, пить из которого можно бесконечно, но делать это с умом, у меня, по крайней мере, в ту благословенную пору, никогда не получалось. И всё это лишь для того, чтобы подчеркнуть красоту юного лица, кажущегося неотразимым. А час спустя смешливые девицы, каковыми они ловко представлялись, раздевались в моей спальне, преподнося по частям своё солнечное тело, как это делают дети, снимая обертку с шоколадного батончика.

 

 

            В постели они были великолепны без преувеличения, и если всё-таки, по обыкновению, преувеличиваю, то не в выражении восторга, а причин для него. Во всяком случае, происшедшее подтвердило то, о чём догадывался прежде: опыт женщины не зависит от возраста. Я долго размышлял, чем  обязан столь счастливой для меня встрече, надеждам юных совратительниц на будущее или  прошлым любовным разочарованиям? Но поскольку исчезали прежде, чем я просыпался, вопрос так и оставался открытым.

 

 

          Постепенно загадка, меня занимавшая, истончалась, превращаясь в оплывающую свечу, а огарок, как высоко его ни поднимай, только освещает тьму, никак её не рассеивая, зато неумолимо сужая пространство для сожалений. Мне и в голову не могло придти, что наша новая встреча произойдёт в неожиданном для обоих месте.

 

 

            Пока я горевал об упущенном, судьба озаботилась возможностью не просто смягчить горечь моего разочарования, но и забыть о нём, пусть ненадолго. Да и какие могут быть к ней претензии, коль скоро сама наша жизнь короче воробьиного носа. Не исключено, что именно готовность безропотно переносить потери и радоваться находкам, сподвигла судьбу на ещё один подарок, которым не замедлил воспользоваться, не обратив внимания, на слабый, как писк цыплёнка, голос благоразумия.

 

 

            Какое-то время спустя, в том же Булонском лесу, на той же аллее, в том же боскете, нахожу... Нет, не прежнюю, но вполне способную её заменить очаровательницу, отличающуюся  от предшественницы не только цветовой гаммой / блондинка, а не брюнетка /, но тем, что называется женской тайной, так никогда нами не разгаданной. Хотя уверенность, что это когда-нибудь случиться, сопровождает нас от первого обладания до последнего потрясения.

 

            Воздержусь от подробностей, дабы лишний раз не травмировать душу. Скажу лишь, что, бросающаяся в глаза странная последовательность событий, и на сей раз меня не насторожила.

 

 

            Совпадение, повторенное трижды, поневоле взывает к размышлению. Но размышлять начал не прежде, чем выдержал очередной искус, на сей раз с шатенкой. И только последующие, совершенно непредвиденные события, открыли мне глаза на причину столь аномального явления.

 

 

            Я был ограблен. Как выяснилось, целью моей прекрасной Офелии оказался не я, а коллекция саксонского фарфора, оставшаяся в наследство от какого-то предка, полковника доблестной нашей армии, ставшая его добычей в одном из кровопролитных боёв ещё за испанское наследство, и бывшую предметом неприкрытой зависти всех коллекционеров.

 

 

            Полиция доказала, что её усилия, подкреплённые щедростью искателя, гарантируют нужный результат. Коллекция вернулась на своё законное место в шкафу,  изготовленному,  по специальному заказу того же предка, одним из лучших французских краснодеревщиков, правда, основательно повреждённому. Но что в нашей жизни обходится без потерь?

 

 

            Преступницы оказались наложницами некоего типа, специализировавшегося на краже произведений искусства, к которым проявляют интерес богатые привереды, для коих, кроме денег, всё в прошлом, и нет другой возможности насладиться жизнью, как скупать то, что другим не по средствам даже содержать.

 

            Полностью овладев сознанием и волей влюбленных девушек, что неудивительно при его внешних данных, использовал их в качестве наводчиц, а в таких деликатных случаях, как мой, для оценки ситуации на местности. Разведали расположение комнат, местонахождение коллекции и сняли на воске отпечатки ключей от дома, и всё это не вылезая из постели.

 

 

            В результате чего квартет оказался на скамье подсудимых. Разумеется, я был главным свидетелем на этом юридическом торжище, и мои показания припечатали виновных к месту, на котором сидели, так прочно, что не оставалось сомнений: они подымутся с него лишь затем, чтобы пересесть на тюремные нары.

 

 

            Однако за две недели судебных процедур я пригляделся к обвиняемым девушкам, и воспоминания о времени, с ними поведённым, смягчили моё ожесточившееся сердце.

 

 

            Здравомыслие столь же мало присуще моему характеру, сколь и осторожность. Мне стало жаль бедных птичек, оказавшихся в крепкой юридической клетке. Будь они простыми воробышками, я бы не увидел в этом ничего, кроме торжества правосудия, но, созданные для любовных песен, в неволе вряд ли найдут слушателей, достойных их щедрого таланта.

 

 

            Зато неприкрытый гнев мой обрушился на главаря, наглость которого ничуть не уменьшилась даже в оковах. Этот тип вёл себя так, будто украл не он, а у него. Он, видите ли, лишь восстанавливал справедливость, поскольку ценные вещи должны принадлежать тем, кто в них разбирается, а не тем, кому достались случайно.

 

 

            Поверьте, я видел на лицах судей некоторое замешательство, свидетельствующее, что даже правосудие пасует перед напором, ему противостоящим.

 

 

            Да и я сам моментами попадал под влияние его облика и красноречия, а мои мимолётные любовницы подтвердили то, о чём и без их признаний легко было догадаться, ради него готовы на годы заключения, лишь бы в одной камере, и на новые преступления при выходе на свободу, лишь бы с ним.

 

 

            Ах, сколько воспоминаний и живых картин роилось в моих мыслях, когда Лолита, Жюли и Фаншетта, краснея и сбиваясь, давали показания суду. Здесь я впервые убедился, что, в отличие от светофора, покрасневшие от смущения щёки женщин, не запрещающий, а разрешающий знак. Хотя бы, искусница Лолита... Настоящая цыганка, а в постели фурия. Чтобы её утихомирить, приходилось изрядно попотеть. Зато Жюли предпочитала любовь изысканную, грациозную, осмелюсь даже сказать, куртуазную. Хотя, какой из меня рыцарь?

 

 

                 Своя особенность была и у Фаншетты, казавшейся фригидной, или старавшейся выглядеть таковой. Но лишь потому, что обычные способы любви не вызывали у неё никаких эмоций. Чтобы её расшевелить, приходилось прибегать к хорошо известным изыскам языческой фантазии, о существовании которых впервые узнал в ту, единственную проведённую с нею, ночь.

 

 

            Моё странное поведение не осталось, по-видимому,  не замеченным, чем и воспользовался адвокат подсудимых. В перерыве между заседаниями, он подстерёг меня в баре и, отбуксировав за дальний столик, с улыбкой сластолюбца нашептал, что, как мужчина, отлично понимает мои чувства и готов содействовать тем тайным помыслам, которые, скрываю от самого себя, но не от него.

 

 

            – И каковы мои помыслы?

 

 

            – По всем приметам, знакомым по роду моей профессии, – нашептал он, – вы не прочь вновь вернуть неудачливых грабительниц на, лучше ими освоенную, стезю сладострастия. Угадал?

 

 

            – Но вы-то причём?

 

 

            – Притом, что без меня ваши мечты не осуществятся.

 

 

            – А разве это возможно?

 

 

            – Почему бы и нет? Необходимо лишь открыть дверцы клетки, позволив любовным певуньям привычно чирикать на свободе.

 

 

             Я был поражен совпадением наших мыслей, но  на всякий случай притворился непонимающим.

 

            – Нельзя ли подробнее?

 

 

            – Я постараюсь доказать, что девицы не преступницы, а жертвы. Их красота и моя логика должны расположить суд и присяжных к мысли, что есть вещи выше их понимания, а посему следует доверить эту обязанность тому, кто готов принять её на себя.

 

 

            – Всё это слишком сложно. 

 

 

            – Вы правы. Но моё мастерство и ваш энтузиазм, придадут убедительность общим нашим намерениям.

 

 

            – И какова моя роль?

 

            – Возьмите их на поруки. Заявите суду, что ходатайствуете об их досрочном освобождении.

 

 

            Подбить меня на то, что ещё минуту назад показалось бы полной несуразицей, не составило для него большого труда. Чувствуя себя в юридической казуистике, как рыба в ухоженном аквариуме, легко убедил меня, что в обход закона можно добиться всего, тогда как добиваться чего-то по закону решаются только неисправимые глупцы.

 

 

            – Но поруки... –  усомнился не столько я, сколько мой кошелёк. – Пожалуй, слишком дорогое удовольствие.

 

 

            – Дешевле тех удовольствий, которые вам предстоят, – не уставал адвокат. – Вы согласны, месье?

 

 

            Склоняясь перед профессиональной уверенностью моего Мефистофеля и радостным видением будущего блаженства, позволил провести себя через пропасти и напасти изнурительной судебной тяжбы, несмотря на воркотню кошелька, продолжающего противиться уменьшению своего содержимого. Зато сколько сладких минут испытал, снова оказавшись в объятиях, всё ещё не верящих в столь счастливое избавление, Лолиты, Жюли и Фаншетты.

 

 

            Как выяснилось, никакие испытания не смогли поколебать их весёлого нрава и любовных предпочтений, о чём свидетельствовали вздохи сожаления после оглашения приговора сутенёру. И хотя обязательства передо мной остались для них священны, радость моя оказалась столь же скоротечной, как и окончание этой истории.

 

 

            Впрочем, ничего неожиданного. Тогда как каждая женщина в отдельности способна усладить душу и тело, собранные вместе, они производят эффект гвоздей с грохотом вбиваемых в крышку гроба, забывшего об осторожности либертина.  Обычная история обычного «конца», не рассчитавшего свои силы, и оставшегося, что называется, «с носом» перед дилеммой: либо испустить дух на одной из них, либо вернуть троицу работодателю.

 

 

            Пришлось снова обратиться к пройдохе адвокату, приведя сопротивляющийся кошелёк в неописуемую ярость. Время ли думать о деньгах, когда речь идёт о собственном здоровье, если не жизни. Пускай, даже ценой неуместной попытки, вернуть закоренелого преступника к честной жизни прежде того, как тот ответит за бесчестную.

 

 

            Чем, в конце концов, всё закончилось? Молодым не объяснишь, не рискуя подвергнуться насмешкам. Те же, кто побывал в моей шкуре и доконтовался до моих лет, в объяснениях не нуждаются.

 

            Борис Иоселевич