ОБМАН - 4

ОБМАН – 4

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

                Путь Тани  к себе и другим не был, как и у Ильи, прямым и коротким. Воспитанная на книгах и фильмах о любви, чаще всего пустых, но с усложнённым, в её воображении, подтекстом, она пыталась заполнить, окружающую её пустоту, воображаемой реальностью, где правил бал случай, разумеется, счастливый. Но настоящее жёстко напоминало о себе, и не оставалось ничего иного, как видимостью подчинения, добиваться своей цели. 

                У неё хватило ума понять, что такого рода случаи добываются не ожиданием, а глубокой вспашкой плодоносного слоя. И когда случайно призналась в этом рядом лежащему, заслужившему её доверие тем, что принёс облегчение телу, услыхала ответ, не отличающийся оригинальностью, а лишь дерзостью, в том, однако, смысле, что ставил всё на свои места, без права смены или замены. Привычно подворачивая Таню под себя, как подворачивают одеяло, чтобы было теплее, произнёс фразу явно в продолжение Таниной мысли, до конца, впрочем, не высказанной: «Запомни, девочка, пахать — не сеять». Или что-то вроде этого, во всяком случае, не менее оригинальное.  Но так и не поняла, было ли это предостережением или напутствием.

                Она вообще была многим обязана мужской логике, нелегко усвояемой, но легко утрачиваемой, как только у тела её происходила смена караула. Среди советчиков встречались умные и опытные, но поскольку целью их была она, а не её будущее, то и советы, по-видимому, полезные, разве что, при каких-то других условиях, а не в тех, в которых существовала, вновь оставаясь в одиночестве.                          

                Из всех наставлений, осознанных не сразу, а лишь постепенно,  по сердцу и по способностям, оказался лишь совет, добиваться желаемого через постель. Коль  скоро других благоприятных факторов не имеется в наличии, пользоваться следует теми, что всегда под рукой. Нравиться или нет, обсуждению не подлежит, но, по наблюдениям,  отчасти и её собственным, многим нравится, следовательно, нет причины не воспользоваться тем, чем, ни в коем  случае, не побрезгают другие.

                И она запомнила. Сначала неохотно, хотя нельзя исключить того, что называется лицемерием перед зеркалом. Женская, знаете ли, гордость и всё такое прочее. Но любопытство, переходящее в желание, и гордость, истончавшаяся, словно шагрень, перекраивали психику, избавляя, от присущей ей индивидуальности, в психологию всеобщности, обновляя чувства и прибавляя решимости. И вопреки колебаниям, возникающим из попыток самообмана, когда женская гордость, перед тем, как сдаться, возбухает самомнением,  разбрасывая мыльные пузырьки самооправдания, приняла правила, позволяющие ориентироваться на местности, не открывая новые земли. Впрочем, этих открытий никто от неё не ждал, и, всего меньше, она сама.

                И тут на неё снизошёл, непонятно откуда взявшийся, дар рисовальщицы. Однажды, после очередной любовной авантюры с неизвестным мужчиной, но таким реальным, что ей вдруг захотелось запечатлеть его образ в своей памяти. Испытанное с ним, оказалось совершенно непохожим на то, что было с нею прежде. Больше того, она поняла, что прежде вообще ничего не было. А если и было, то всего лишь прологом к тому, что свершилось сейчас.

                Она пыталась разложить свои впечатления по полочкам недавней памяти.  Но всё сводилось к одному: она отдалась уже в ту минуту, когда, подойдя к ней на улице, взял за руку и повел. На вопрос, ей самой показавшимся не стоящим внимания и даже смешным: «Куда вы меня ведёте»? – ответил коротко:  «К себе».

                Он был красив на загляденье. И всё дальнейшее показалось ей таким простым и ясным, как если бы готовилась к случившемуся всегда. А тому, что вытворял с нею, в любом другом случае, могло бы стать преградой хорошо разыгранное целомудрие. Ведь «это» произошло в гостинице, где кровати были узки, а бельё не свежее. И не удивилась, если бы на улице. Ошеломлённая, не сразу заметила наступление ночи, равно, как и нетерпеливого ожидания её ухода, а когда в дверь постучали и гламурный женский голос, истончившийся в иронической зависти, или в завистливой иронии, произнёс: «Юрочка, ты просил разбудить себя в два часа.  Такси ждёт. Счастливого полёта», догадалась о том, что от неё требуется.

               

                И только спустя несколько дней, выдержав родительскую истерику, за неизвестно где проведённую ночь, впрочем, и без того ставшую в последнее время непременным атрибутом её бытия, не отдавая отчёта своим действиям, вырвала из школьной тетради листок, схватила карандаш и, штрих за штрихом, воссоздала изображение того, о ком не уставала думать. И хотя, лежащий перед ней образ, нёс следы явной технической неумелости, всё же это был портрет, и она даже испугалась, не понимая почему, ощущению новой реальности. 

                С тех пор так и пошло. Искусство, которым занялась всерьёз, дополняло ей недостающее в жизни, а жизнь щедро подбрасывала то, что можно было осмыслить лишь с помощью искусства. Возможно, она могла бы дорасти, не сказать, до вершин, но посадить и взлелеять своё деревце, наверняка. Но кругозор, ограниченный лишь инстинктами, то есть тем, что впитывали чувства, без участия внутреннего зрения и ума, не позволил радости творчества вырасти до осознанного созидания.

                Надо ли удивляться, что Таня оказалась для оторопевшего Ильи открытием, равносильным островам Кука, а он для неё перерывом в плавании без руля и ветрил. Сравнение, употреблённое мной только потому, что потеря головы, грозила ему самыми печальными последствиям, тогда, как ей, всего лишь очередным разочарованием. Но пока Илья, далекий от смут и подозрений, не столько вникал в смысл происходящего, сколько радовался переменам, скорее, прочувствованным, чем усвоенным.

                – Пройдёмся? – как само собой разумеющееся, предложила Таня. И хотя совместные прогулки, с недавних пор, превратилось у них в привычку, она всегда спрашивала, а он отвечал чаще улыбкой, а иногда кивком.

                Был октябрь, со всеми признаками не растаявшего августовского тепла, но неожиданное нарушение жизненного цикла воспринималось не в соответствии с реальностью, а по календарю, судя по одежде прохожих, ещё не зимней, но уже не летней. Природа, в отличие от людей, неохотно поддаётся обновлению, ибо догадывается о возможных последствиях.

                – Знаешь, – сказала вдруг Таня, как бы продолжая мысленно начатый, но не оконченный разговор, – у меня такое ощущение, что ты хочешь о чём-то спросить, но не решаешься.

                Растерявшись, Илья поглядел на неё с удивлением,  промычав нечто невразумительное. Таню не смутил набор звуков, свидетельствующих о волнении молодого человека, ставшего её очередной находкой. Правда, в этом заключалось некоторое неудобство, ибо приходилось брать инициативу на себя, что не вязалось с привычным и удобным обликом смиренницы, уступающей мужской силе. Но, с ловкостью лоцмана, лавируя между рифами, понемногу нащупывала золотую середину, привычно разыгрывая очевидную моральную непогрешимость с менее очевидными чувственными отклонениями, не проявленными до конца, дабы стимулировать мужское любопытство. А потому предпочла сменить тему, решив, что «рыбка» непременно клюнет на удочку с такой многообещающей наживкой.

                –  Ладно, замнём для ясности, – сказала, благородно избавляя Илью от необходимости ответа, под рукой не оказавшегося. – Скажи мне вот что, кто из художников стал для тебя путеводной звездой?

                – В каком смысле? – поинтересовался Илья, сбитый с толку неожиданной сменой темы.

                – В обычном. У кого-то учиться надо. И если считается, что ты делаешь успехи, значит, чей-то гений ведёт тебя за руку. Чей?

                – Я так мало знаю и ещё меньше понимаю, что любой художник, впервые мной обнаруженный, этой самой звездой и становится.

                – А кто сейчас?

                – Двое. Константин Сомов и Антуан Ватто.

                – Почему именно они?

                – Удивительной похожестью на расстоянии стольких лет и даже веков. Смотришь на их картины и как бы участвуешь в празднике. У меня так не получается и, похоже, не получится. Сказал же Натансон, что я карикатурист, и, кажется, этого мнения изменять не намерен.  Так что, влияние оказывают, хотя определить, какое именно, не получается.

                – А я думала Шилов или Лактионов. О Глазунове уже не говорю.

                – Почему именно они?

                – Твои «звёздочки» научат тебя мастерству, но не умению жить. Со времён,  отделяющих тех двух от нашей троицы, это умение сильно усовершенствовалось. А без нового опыта никому не обойтись.

                – А меня почему-то привлекает прошлое. И чем отдалённее, тем сильнее.

                – Значит, за модой не гонишься?

                – О моде я даже не думал, во всяком случае, до сих пор. Что-то меня в «стариках» царапает. И хотя никогда не подняться до них, держать в памяти, наверное, буду. Но и от нынешних никуда не деться. Раз колодец прорыт, и вода в нём годится для питья, значит, интересоваться возрастом не имеет смысла.

                – Ты это сам придумал?

                – Нет.

                – Всё равно хорошо. И душа у тебя щедрая, – улыбнулась Таня, удивлённая наивностью, о существовании которой прежде не догадывалась. – Кстати, где ты берёшь такие книги?

                – У Семёна Леонидовича Каткова.

                Таня остановилась и внимательно на него поглядела:

                – Ну, если за дело взялся Катков, твоё будущее обеспечено.

                – С чего ты взяла? 

                – С потолка, если, конечно, на него пристально глядеть.

                – Загадочно, как детективном фильме.

                – А чтобы ты не мучился неизвестностью, одну из загадок тебе открою. Ты ведь хотел узнать, но не решался спросить, как я чувствую себя в классе, среди мужских спин, когда на сцене голая резвушка отдаётся их взглядам? Угадала?

                – Что ж, коль скоро считаешь, что угадала, означает только, что я жду ответа на твой вопрос, – сказал Илья, поверив, соблазнительной Таниной угадке.

                – По утрам, в зеркале, я вижу то же, что и вы, глядя на модель, а потому привыкла. Но прежде, чем привычка пришла, приходилось смущаться. Когда натурщица появлялась на сцене, все тут же оборачивались в мою сторону, как это сделал ты. Правда, и мужчины позируют, но в плавках. А это, согласись, не одно и то же. Теперь в прошлом их любопытство и моё смущение, о чём напомнило твое появление в классе. 

                – А как бы ты ощущала себя в роли натурщицы?

                – Нормально. Так мне, во всяком случае, кажется. – Таня снова улыбнулась. – Как, по-твоему, почему греки изображали обнажённых  женщин?

                – И мужчин тоже.

                – С вами всё ясно: игра мускулов. А с нами куда как сложнее. Голая женщина не скроет ни один свой недостаток внешний и секрет внутренний, а это означает, что в глазах художника она идеал. Разумеется, одетая тоже. Но в этом случае внимание зрителя отвлечено на одежду, и он запутывается в ней, упуская главное. Какая женщина согласится / и художники с ними в сговоре / на очевидную для себя убыль?

                – Что, в таком случае, в вас главное?

                – Мужчины познают опытом. А мы, в меру наших сил и возможностей, помогаем им в этом.

                Когда же Илья открыл рот, чтобы задать очередной вопрос, Таня заторопилась и направилась к трамваю. Илья только сейчас заметил, что они уже давно стоят на трамвайной остановке. Но, пристроившись к очереди входящих, неожиданно вернулась.

                – У тебя память хорошая? – спросила она.

                – Вроде, не жалуюсь.

                – Тогда запомни мой телефон. И, дважды повторив порядок цифр, побежала к вагону.

                Уже войдя, поверх голов пассажиров, махнула ему рукой, но всё ещё сосредоточенный на запоминании, не узрел в её жесте доброй воли ничего, кроме вежливости.

Борис Иоселевич

ОБМАН - 3

ОБМАН - 3

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

                Когда Илья вошел в зал, а, точнее, зальчик, уставленный мольбертами, из-за которых выглядывали головы разных оттенков и типов, явно сосредоточенных на чём  угодно, но только не на деле, ради которого пришли, и тут же переключивших внимание на новичка, словно в его появлении заключалось нечто диковинное и потому требующее осмысления. Едва сдерживая волнение под плохо разыгранным безразличием, Илья пытался определиться с местом, где мог бы умоститься, никому не мешая, но из-за гущи голов, одновременно к нему повёрнутых, ощутил себя не только связанным, но скованным.

Откровенно-навязчивая пристальность, скрытая за нею насмешка, полностью лишённая столь необходимого новичку дружелюбия, ощущалась кожей, сделавшейся такой чувствительной, что казалось, изо всех её пор, того и гляди, хлынет кровь. Надо было на чём-то сосредоточиться, а он, всё ещё стоял у двери, бессмысленно оглядывая зал, небольшую сцену с несколькими, прилепившимися к ней ступеньками, соображая, для чего она нужна, но, так и не придя, к нужному выводу.

– Позвольте спросить, – донёсся до него чей-то голос, – чего ищем, и что надеемся найти?

– Мне сказали… –

Но тот же голос перебил:

– У нас тут много чего говорят, ушей не хватит на всё обращать внимание. Но поскольку за нами не числитесь…

– Это класс живой натуры?

– Натура живая, да дела мёртвые. Но если вы к нашим делам, то заходите, гостем будете. 

– Заткнись, Еропкин! – девушка, прежде Ильёй незамеченная, разрядила обстановку, удостоившись  его благодарного взгляда.

–  Да ты не смущайся, – продолжала она, обращаясь к, пребывающему в ступоре новичку, – устраивайся рядом, разве, что стул поискать придётся. Впрочем, Еропкин тебе поможет. Еропкин, я правильно поняла твои намерения?

– Правильно, правильно,  чего тут не понять. – Еропкин неохотно, словно ученик, которого из-за нарушения дисциплины, выгоняют из класса, без возражений, направился к выходу, демонстративно обходя, загораживающего проход Илью.

– Одна и та же история, – бормотал он, – когда «дай», то к Еропкину, а «возьми», так неизвестно к кому. Кстати, уважаемый, ты кто такой есть? Чего молчишь? Надо же знать, для кого стараюсь? Имя, фамилия… социальное положение. Впрочем, последнее можешь сохранить в тайне.

– Илья Курилин.

– Ну и кавалеры у тебя, Танюха, – скривился Еропкин, – ни вобла, ни рыбак.  

И вышел под общий хохот.

Новое движение за спиной заставило Илью невольно посторониться. Под радостный гул зала,  ещё одна девушка в легком, почти невесомом платье, готовом, казалось, соскользнуть при первом же прикосновении, и лишь ждущее подходящего случая, прошла мимо, обдав запахом таких же лёгких, словно растворяющихся в воздухе, духов, поднялась на сцену , и, улыбнувшись хору приветствовавших, скрылась за ширмами.

Тут же явился посланный со стулом и демонстративно передал его из рук в руки Илье.

– Держи и не теряй! В другой раз придётся заняться самообеспечением. 

– Спасибо.

– Благодарности принимаются в буфете напротив.

Снова минута беспомощности, лишь подстрекающая насмешников, и снова, взявшая его под опёку заступница, избавила, от никуда не девшейся, неловкости:

– Да не стой же, как пень, Илья. Иди сюда.

 Усаживаясь, Илья дрожащими руками попытался установить мольберт, но вряд ли сам справился бы с этой задачей.  Вновь выразив благодарность, на сей раз шевеленьем губ, превратился в ожидание, угадывая движение за ширмами, и стараясь, в перекатывающихся волнами голосах, уловить смысл, коего не было, ибо в пренебрежении смыслом и заключён смысл множества, пусть на короткое время, предоставленного самому себе.

                Появился преподаватель, худощавый брюнет с быстрыми пронизывающими глазами, от которых не ускользало даже малейшее движение присутствующих, коль скоро не относилось к делу, ради которого пришли. Встреченный почтительным молчанием, после его слов, бывших, по-видимому, традиционными: «Рад видеть вас, коллеги, в состоянии творческого усердия», отозвавшихся одобрительным шумком, обратил внимание на Илью. Стало тихо,  поскольку всех интересовала его реакция на появление новичка, ибо в том была некая тайна, явно вступающая в противоречия с правилами, принятыми в этом почтенном  учебном заведении.

                – Вы от Каткова? – поинтересовался преподаватель, явно показывая, что не видит в событии, всех всколыхнувшем, ничего необычного. И на утвердительный кивок, продолжил:

– Обживайтесь, но так, чтобы было не тесно вам и вольготно другим. 

                И, оборотившись к сцене, дважды хлопнул в ладони. И тут же из-за ширмы появилась натурщица, от чего увиденное не сразу сделалось осознанным, даже привычным, к такого рода зрелищам, студентам, а об Илье и говорить нечего. Движениями, не прикрытыми одеждой, и оттого казавшимися особенно выразительными, она подошла к краю сцены, и остановилась в ожидании, словно даря возможность глазам насытиться, а мечтам осуществиться. Но, в коллективном обладании, всегда ощущается момент ущербности, и, если это не опьянённая буйством толпа, то, каждый в отдельности, несёт в себе чувство обделённости, ибо, делить неполученное, так же неприятно, как недополучить разрешённое. Поведение натурщицы напоминало реакцию балерины, открутившей фуэте, и ждущей от зрителей, достойного её таланта, восхищения. Но, в отличие от балерины, оценка заключалась не в треске аплодисментов, а в тишине, глубину которой можно было измерить только лотом. Им то и были все, кто находился в зале, даже опекунша Ильи. Что ощущала Таня, для Ильи оставалось загадкой, но, переведя взгляд на него, скованного оторопью, как цепями, неловко, словно извиняясь, улыбнулась:

– Нравится? Хороша Даша, да не наша.

Но Илье было не до шуток. Он ужасался при мысли, что любое движение, выдающее его состояние, будет замечено и осмеяно, не осознавая, что, как личность, затерян в толпе, забывшей о нём.

Каждый удобно устраивался, а некоторые, не отрывая взгляда от натурщицы, делали наброски, столь уверенно и быстро, что породило в, бессильно замкнувшимся в себе, Илье, сумятицу, не поддающуюся объяснению. Крутящиеся, будто падающие листья, цветные пятна застили взор, дрожь в руках снова сделалась явною,  и будь у него возможность улизнуть, наверняка бы ею воспользовался. А потому ухватился за карандаш, как за якорь спасения. Рука, обгоняя мысль, хозяйничала на ватмане, как вор, случайно оказавшийся в чужой квартире,  хватал первое, что попадалось под руку, в надежде, что с наворованным разберётся, когда окажется вне опасности.

Таня, наблюдавшая за ним, не могла оторваться от рисунка. Хаос, показавшийся ей необоримым и необъяснимым, увлёк её, и ей даже пришлось мысленно себя ущипнуть, дабы оценить увиденное глазами создателя. Это было не воспроизведение образа, а чувств, им вызываемых. Вряд ли он мог объяснить, какая сила водит его рукой, но, сам того не ведая, как некогда юности, создавал не подробности виденного, а лишь ощущаемого. На какое-то мгновение она забыла о своей работе, и вернулась к ней без особого энтузиазма.

«Только настоящий художник, – подумалось ей, – способен насытиться плотью, ему недоступной, исключительно силой воображения». Но, восхищаясь им, как художником, усомнилась в его возможностях как мужчины. Это не было разочарованием в том смысле, что не думала о нём, как о самце. Но теперь подумала, и чувство, ей прежде неведомое, завершилось мыслями, не принятыми в хорошем обществе, а потому, не подлежащими воспроизведению.  

                Между тем, натурщица старалась принять позу, указанную преподавателем, не сразу, видимо, сообразив, что от неё требуется. Преподаватель, не раздражаясь её непонятливостью,  наконец, добился желаемого. Щедро освещённая вливающимся через окно солнцем, она замерла, глядя поверх голов. Казалось, будто Венера выходит их ванны, до краёв наполненной светом.                                      

               

                Тем временем, Илья, не догадываясь о Таниных размышлениях, мучился осознанием неудачи, ибо контуры тела натурщицы расплывались, и то, что переносилось на мольберт, отражало его смятение, а не зоркость. И хотя, при взгляде на его рисунок, лицо преподавателя осталось совершенно бесстрастным, но то, что простоял несколько дольше обычного, было замечено, опять же не Ильёй, а остроглазой соседкой, давшей понять, что это хорошая примета.  

                – Смотря для кого, – мрачно произнёс Илья. И только, когда объявили перерыв, немного успокоился.

                С шутками и смехом студенты окружили натурщицу, накинувшую халатик и спустившуюся в зал. В сопровождении свиты, она обходила мольберты, любопытствуя взглянуть на собственное изображение. Не будучи художественно одарённой, она за неполный год позирования, сумела нахвататься кое-каких сведений, впрочем, без умения воспользоваться узнанным, часто не к месту употребляемым. Скорые на язык художники охотно прощали ей любые нелепости, за право не только лицезреть, но иногда, в виде поощрения, прикасаться.

По мере продвижения по залу, толпа остановилась у мольберта Ильи.

                – Новичок? – поинтересовалась она.

                – С ноготок, – хихикнул кто-то.

                – А по-моему, красиво, – сказала она.

                – Так тебя же здесь нет.

                Она, не оборачиваясь к насмешнику, но глядя на Илью, сказала:

                – Значит, ещё буду. Правда?

                 Илья кивнул.

                – Только нарисуй меня красивой.

                – Леночка, лапушка, ну как ты можешь выглядеть некрасиво? Изобразить тебя некрасивой, не сможет даже бездарный художник.

                «Лапушка» даже не оглянулась, обращаясь только к Илье:

 – Обещаешь?  – И, не дождавшись ответа,  добавила: – Верю.

 И отошла, смеясь.

Таня, прислушивалась к разговору, не скрывая своей заинтересованности. А когда, после класса, Илья собрался уходить, попыталась заставить его разговориться. Но тот был так рассеян и тороплив, что выудить у него удалось лишь признание, что пока не студент, но надеется им стать, доказательством чему, разрешение посещать живую натуру. Похоже, на языке у неё было ещё немало вопросов, не менее важных, но ни спросить, ни сказать ничего не успела, ибо Илья торопливо попрощался.

                В следующий раз Таня встретила его как старого знакомого и, видя, что он всё ещё чувствует себя не в своей тарелке, поощрительно улыбнувшись, сказала:

                – Продолжение почти всегда легче начала.  С лёгким паром.

                – Если и впрямь пар, то не такой уж лёгкий, как может показаться со стороны.

                – Не переживай, приобщишься.

                – То есть?

                – Надо находить с нами общий язык. Убежал, вместо того, чтобы пообщаться. Или тебя сманила нагая пастушка? Не возражай. Здесь слепых нет. Но ты интересен не только ей. Тот, кто удостаивается права посещать наш класс, не имея на то никаких прав, впечатляюще доказывает, что ему покровительствует не только и не столько талант, сколько сильная рука. Опираясь на неё легко взбираться, как на Олимп, так и на эшафот.

                От попытки осмыслить услышанное, отвлекла новая натурщица. Вместо заманчивого женского тела, предвкушение, снова увидеть которое, не оставляло Илью, взору предстало почти детское тельце, казавшееся таким робким и незащищенным, что поневоле хотелось чем-то его прикрыть. 

                – А где… - не удержался от вопроса Илья.

               

                – Была и вся вышла. Не огорчайся, шучу. Видимо, что-то помешало.

                – Но что?

                – Кажется, мы недовольны?

                – Ничуть.

                –  Не оправдывайся. У женщин много причин душевных, материальных, физиологических, ограничивающих её возможности именно тогда, когда ограничения несвоевременны. Не переживай, обойдётся.

                – Да я и не переживаю.

                – Тем лучше.

                – А что, новенькая тебе не показалась?

                – Глядишь на неё, как в пустоту, – и сам удивился такому суждению.

                Таня рассмеялась, прикрыв рот ладонью рот:

                – Она действительно выглядит пустотелом,  но те, кто появляются на этих подмостках, таковыми не являются. Есть тип женщин, развитие которых зависит от прикосновения мужчины. А без того они мумии.

                – Тогда зачем?

                – Значит, «наш» нашел в ней то, чего не видят другие.

                Искоса взглянув на рисунок Тани, Илья удивился, как быстро и точно схватывает она недостатки, представившего себя на всеобщее обозрение тела, как будто бы упиваясь самой возможностью их запечатлеть. Таня не восприняла это как похвалу, что было заметно, но  не выказала раздражения, пояснив:

                – «Наш» требует глядеть вглубь. А что делать, если до дна, не добраться. А ты даже не начинал.

                – Я же сказал, не за что уцепиться.

                – Ты не совсем прав, а, сказать, точнее, совсем не прав. Не исключено, что «наш» промахнулся, но, возможно, в этом заложен некий смысл. С «нашего» станется. Начни, а там, как бог даст.  

                – Если я прикоснусь к ней карандашом, думаешь, она оживёт?

                – Зависит от таланта, – рассмеялась Таня.

                –  А ты оставляешь её такой, как есть.

                – Ничего удивительного, я ведь не гляжу на неё мужскими глазами.

                Проходя по рядам и не задерживаясь ни  у одного из мольбертов, преподаватель вдруг сказал:

                – Я бы попросил вас, коллеги, создавать не копию, а оригинал.

                –  Оригинальней не бывает, – раздался чей-то возглас.

                – Согласен, в данном конкретном случае, это нелегко, но стоит затраченных усилий.

                – А если ошибёмся?– спросили сразу несколько.

                – Ошибка художника нередко оборачивается благодарением для искусства. Но только в том случае, если у художника всё в порядке с образным мышлением. Бывают случаи, добиваешься от натуры её образного выражения на холсте, но какой-то пустяк мешает. Его-то и следует преодолеть.

                Спустя время преподаватель вновь задержался у, затаившего дыхание, Ильи. Ожидаемого приговора не последовало, но сказанное оказалось не менее значительным.

                – У тебя приёмы карикатуриста, – услыхал Илья. – Не нравится натурщица?

                – В этом моей вины нет, – сорвалось у Ильи.

                – А я и не виню. Но и модель не виновата, что такой её создал господь. Задача художника разобраться.

                Преподавателя звали Сергей Львович Натансон. Выглядел он на пятьдесят, хотя был старше, по меньшей мере, лет на десять. Не добившийся многого как художник, оказался отличным преподавателем, а потому попасть к нему на курс считалось большой удачей. По мнению многих, он смог бы далеко пойти, но для этого следовало работать не только кистью, но и локтями. Он или не захотел, или не вышло. Авторитет его среди студентов был огромен. Неудивительно, что появление Ильи, студентом не являющимся, требовало объяснений. И  потому каждое его слово, обращённое к новичку, воспринималось с острым интересом.

                – Значит, я не гожусь? – преодолевая волнение, спросил Илья.

                – Это зависит, друг мой, от многих обстоятельств, а потому однозначного ответа дать не смогу. А ты, своим творчеством, обязан смочь. – И, помолчав, добавил: – Если, конечно, останешься самим собой.

                Студенты старательно переваривали услышанное, стараясь понять то, что Таня сообразила прежде других. Когда после занятий, Илья торопливо направился к выходу, остановила его, сказав:

                – Не возражаешь, если уйдём вместе? Тогда подожди меня у выхода. Я скоро.

                 Ожидание затянулось, и когда, запыхавшись, подошла к Илье, в её покаянии, ничего не объясняющем, но, рассчитанным на прощение,  было столько грации, что отказать в немой просьбе, если бы даже хотел, не смог.

                – Всё в норме, –  заверил Илья.

                – Если когда-нибудь ещё случится мне припоздниться, не обижайтесь. В этом нет злоумышления, а обычное головотяпство.

                – Принимаю к сведению, – серьёзно ответил Илья.

                Внимание девушки, откровенное в своей неожиданности, и неожиданное в откровенности, смутило Илью, не привыкшему к подобному к себе отношению со стороны противоположного пола. А если такой интерес возникал, давил в себе беспощадно, поскольку другой, кроме насмешки, ответной реакции не ожидал.

                Случай с натурщицей, а теперь разговор с Таней, так, по крайней мере, показалось Илье, не нарушили привычное ощущение неуверенности. Он всё ещё казался самому себе интеллигентным слоном в посудной лавке высшего художественного сообщества,  до той поры недоступного, а потому стараться не побить горшки прежде, чем заслужит право на помилование. В какое-то мгновение в душе его смешались в кучу кони надежды и люди, могущие помешать их осуществлению. Чтобы в этом разобраться, нужно время, а он был нетерпелив. Раз Таня здесь и сейчас, ещё не означало, что будет и завтра. Но уверенность, что встречи в классе неизбежны, давало надежду, что когда-нибудь превратятся в свидания.

                Угадывала ли Таня его состояние? Оно было сродни тому, что испытала сама. Но движима была не страстями, а присущей ей расчётливостью. Она, что называется, положила глаз на этого недотёпу, представляющего для неё исключительно меркантильный интерес, рождавшейся в ней всякий раз, когда возможность извлечь выгоду не вызывала сомнений. И поддерживал её в этом принцип, довольно рано усвоенный: за ценой не постою. И даже отсутствие восторга и счастливого забытья, не останавливало на полпути к цели.

Таня, обогащённая опытом чувственной жизни, реальной, а не  вымышленной, несложно поняла, что Илья, в отличие от прежних жертв её кокетства, позволит ей быть ведущей, а не ведомой. И чувство новизны, при этом возникшее, овладело ею настолько, что сочла непроходимой глупостью упустить шанс, которому прежде не придавала значения.

                Но не только это. Он нёс в себе загадку, прежде с которой не сталкивалась. В сообществах, где болезнь честолюбия и, следовательно, зависти, является хронической, такого рода подход естествен, и только то, что именуют совестью, но ею не является, отвергает любую попытку заглянуть в себя. С Ильёй это вряд ли было возможно. Но она решила рискнуть.

                Борис Иоселевич

ЭКСКЛЮЖИВЧИКИ

ЭКСКЛЮЖИВЧИКИ

ЕДИНИЦА  ИЗМЕРЕНИЯ

– Не хочу показаться нескромным, мадам, но я не мог не обратить внимание, что домой  возвращаетесь обычно за полночь и всякий раз в каретах разных марок… Может быть, откроете секрет, по какому принципу подбираете кучеров?

– По длине кнута, – последовал ответ.

КОМПЛЕКСЫ

– Почему женщины любовников предпочитают мужьям?

– Потому, что любовника подстёгивает мысль о быстротечности счастья, тогда как мужа угнетает сознание, что для него никогда ничего не изменится.

ОДИН В ПОЛЕ НЕ ВОИН

– Что заставило вас вернуться к мужу?

– Настойчивые требования любовника. Как выяснилось, для проявления своих мужских способностей, ему необходим противовес в виде полного отсутствия таковых.

ОСНОВНОЙ ИНСТИНКТ

Женщина не может не отдаваться. Если при этом под рукой не окажется мужа, любовника или первого встречного, она отдаётся своему воображению.

ДЛЯ ПОЛНОТЫ ЧУВСТВ

– Если ваш муж садист, почему не оставите его?

– Потому,  что ни с кем другим не буду чувствовать себя по-настоящему несчастной.

ТЕОРИЯ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ

– Позвольте, но сначала вы утверждали, что этот молодой человек  — ваш муж. Теперь, что сын. Чему прикажите верить?

– Мальчик  и впрямь годится мне в сыновья, но это не означает, что я не могу выйти за него замуж.

СМЫСЛ И СУТЬ

– Нынче так трудно выдать дочь замуж. Молодые люди всё решают сами, а потому никакой уверенности, что они ничего не напутают.

– В каком смысле?

– Самом простом. Представьте, что он не сделал ей предложения, а просто предложил. Она, бедняжка, по неопытности, конечно, может счесть, что предложенное им и есть предложение.

ЖЕНСКАЯ ЛОГИКА

– Сара, этот мужчина всё время на тебя смотрит.

– Ты ревнуешь, старичок, а потому преувеличиваешь. В этой толпе много и других женщин.

– Но смотрит он на тебя, потому что на твоём лице написано: «Смотрите на меня! Смотрите на меня! Смотрите на меня»!

– В таком случае, он должен уметь читать на иврите, что маловероятно.

ТЯЖКИЙ ПУТЬ ПОЗНАНИЯ

Вероника отозвала меня в сторону и с робостью, так украшающей молодых девиц, спросила:

– Какую плату можно потребовать от мужчины без риска показаться дурой, жадиной или проституткой?

– Боюсь, что в этом случае, мне не чем вас порадовать. Если вы себя никак не проявите, то рискуете  остаться ни с чем.

ЗАПАХ СЫРА

Приехав в Россию, гражданин Греции Микос Микоянис познакомился с Машей Терёхиной, продавщицей, пообещав жениться на ней и увезти в Афины при условии, что ещё прежде она станет исполнять супружеские обязанности.

Условия не показались Маше обременительными, тем более, что бывали и похуже. И вот на следующий день после внебрачной ночи гражданин Греции Микос Микоянис является в магазин, где за прилавком Маша, желая получить немного еды, дабы восстановиться после ночной траты сил. Путая греческую речь с русской, для него иностранной, Микос Микоянис говорит:

– Маша, продай мне на один фолис сыра.

А надобно знать, что фолис — по-гречески — означает мелкую монету, вроде копейки.

На что Маша, путая русскую речь с греческой, для неё иностранной, отвечает:

– С таким фаллосом, как у тебя, можно рассчитывать только на запах сыра.

А что такое фаллос, что по-гречески, что по-русски, объяснять, думаю, не надо.

ВРАЧ, ИСЦЕЛИСЯ САМ

К  врачу-сексологу пришла на приём красивая молодая женщина. Такие пациентки в частной практике встречаются только за банкетным столом. Врач разволновался, расхлопотался, умчался на кухню варить кофе, а оттуда кричит: «Раздевайтесь, я сейчас»! Возвращается, а от увиденного, голова кругом. Кофе по брюкам потекло. «Доктор, у вас течёт»... – посетительница смущённо умолкла.

Врач умчался. На сей раз в ванную. А когда вернулся, кое-как  приведя себя в порядок, от красотки остался только запах духов. Однако, несколько времени спустя явилась снова. Пока врач колдовал над любимым напитком, крикнула ему: «Доктор, мне раздеться или вы так кончите»?

По поводу этой маленькой притчи, не мной придуманной, можно сказать следующее: врачи нам нужны хорошие и разные, в том числе и сексологи. Но вот к практической деятельности следует допускать  лишь тех из них, у кого в силу возраста или других уважительных причин, течёт не по брюкам, а по усам.

СОМНИТЕЛЬНЫЙ ЖЕНИХ

/ опыт ритмической прозы /

Уважаем.  Неподражаем. Примерен.  Проверен на вшивость. Удостоверен. Одно лишь мешает доверить ему дочь калифа, что дважды при встрече калифу сказал: «Моя прелесть»!

Борис  Иоселевич