ОБМАН

ОБМАН

/ повесть  времён безвременья /

ГЛАВА ПЕРВАЯ

                Как обычно, в начале месяца появилась возможность перевести дух и оглядеться, позволив себе, хотя бы на время отречься от производственной суеты. Сергей Катасонов погрузил в задёрганный, как сам хозяин, «Москвич», трёхдневный запас снеди, приклеил поцелуй в недовольно сморщенный лоб жены, и отправился в небольшой городок Лигов, интересный тем, что в нём, с некоторых пор, проживал друг детства, юности, и всё ещё продолжающейся жизни, Илья Курилин, холостяк, художник и самая безалаберная душа, какую только способно вообразить заурядное сознание.

                Не просто отличный от других, а как бы совсем другой. И место, определённое ему ещё со школьных лет / не зван, не назван и не признан /,  закрепилось за ним, как клеймо горбуна в некогда любимом им романе Виктора Гюго «Собор парижской богоматери».   Не сказать, пустельга, но что-то, куда более пугающее, заполненное, бог знает чем: невнятным, непонятным, и потому неприемлемым. Коротко говоря, «ни на что не похожим художеством». И лишь Серёжа Катасонов, отмеченный учителями за прыткий технический ум и способность к «рукоделию» любого свойства, столь ценимом в то время, когда никакую вещь невозможно было купить, а только исправить или сделать самому, а одноклассниками — за кулаки, попасть под которые было себе дороже, демонстративно усадил за свою парту «отщепенца», обеспечив себе  радость покровительства, а тому надёжную защиту.

                Столь откровенная самодеятельность общего любимца воспринималась как непозволительная прихоть, не пресечь которую, значило бы продемонстрировать очевидную слабину в воспитательном процессе. Но мудрая директриса, набравшаяся ума-разума при восхождении по должностной лестнице, сообразила, что шум может обойтись дорого не столько ученику, сколько ей, а посему переквалифицировала поступок Катасонова в «шефство», ходкое в то время словечко, означающее, приведение того, над кем шефствуют, к общему знаменателю, и потому поощрялось.

                Так, подвернувшийся случай, закрепил их общность окончательно и, казалось, бесповоротно. Случившееся, как и следовало ожидать, воспринималось не победой добра над злом, а лишь частным случаем удачи, не упустить которую можно было, лишь соблюдая привычную покорность скукоте идеологического пресса. Любое, в том числе и учительское, «усердие не по разуму» не отторгали даже такие строптивцы, как Катасонов, инстинктивно умудрявшиеся согласовывать, присуще им самоволие, с осознанной необходимостью притворной покорности, ранящей мальчишескую гордость, но уступающую чувству самосохранения.

И хотя тех, кто бросался в глаза, было убывающе мало, зато выделялись, как сучки на гладком стволе, или, что точнее, в учительском глазу. Такие «сучки» выглядели непредвиденными издержками в воспитательном процессе, не подлежащими ни оправданию, ни прощению. По счастью, в нашем случае, они были благоразумно затушёваны во избежание ненужного громогласия, а потому очевидны лишь для тех, кто соприкасался с ними напрямую.  Упрямцев не судили, а тихо осуждали, на случай, если потребуются доказательства лояльности инструкциям и приказам. С тех пор противостояние  неприемлемому, но вынужденному, сказывалось в особом выражении лиц друзей, закодированности жестов, в усмешках и ухмылках в купе с «прямоглазием», смущавшим учителей куда больше, чем открытое противостояние.

Зато мнимая смута, вносимая «художествами» Илюши Курилина, никуда не делась, а притвориться, что её не замечают, никто бы не решился, в виду очевидного вызова «здравому смыслу» в его тогдашнем понимании. Казалось бы, рисует парень, а не хулиганит, что ещё от него требовать? Но, как выяснилось, хулиганством считается всё, не входящее в рамки обыденности, задним числом осуждаемое как преступление против таланта, но числами предшествующими, делавшей жизнь «раскольника» невыносимой.

                Этому  было свое объяснение. Рисунки у него получались странные. Изломанные линии, словно случайно оброненные мысли, цветные кляксы на белом, не изуродованном проверенными истинами, поле листа, не постигались сознанием, ограниченным четырьмя правилами идеологической арифметики, и, конечно, ничего похожего на картину Саврасова  «Грачи прилетели», знакомой каждому по учебнику для чтения.

                Илья, будучи мягок, чистосердечен, податлив на улыбку, не встречая столь несложного набора естественных радостей в других, уходил в себя, как партизан в катакомбы, взирая оттуда на белый свет, не замороченным, всепрощающим любопытством. Такого бы холить да лелеять. Но учителя, отягощённые повседневностью, а потому чуждые проявлению всякой оригинальности, придирались к любым его шагам, не отвечающим представлениям о ненарушимости школьных порядков и установлений.

               

И когда мать Ильи, в робкой попытке самооправдания, предположила, что с возрастом сын преодолеет несвойственную ему отчуждённость, став, как все, полезным стране и обществу, директриса, в глубине души, жалея несчастную женщину, тем не менее, не проявила ни сострадания, ни снисхождения. Резко перебив просительницу, сказала, как отрезала: «Мы так далеко вперёд не заглядываем, а, между тем, я не могу поручить вашему сыну даже оформление стенгазеты». – И, тяжко вздохнув, добавила: «Нам нужны не думающие, а одумавшиеся», неожиданно для себя самой, обнаружив под видимым единомыслием некоторую долю сарказма. Но измотанные ежедневностью обыватели, не отличаясь проницательностью, обычно реагируют на тон сказанного, а не на скрытый смысл услышанного.

                Илью некому было защитить, поскольку  даже семьи в привычном понимании у него не было, а у матери-одиночки, озабоченной не воспитанием сына, а его прокормлением, не хватало фантазии, а, может, и смелости, заменить отсутствующего отца обычным, в таких случаях, мифом. Ибо безотцовщина в то время не прощалась тем, кто не мог доказать существования родителя вообще, или его героической гибели на войне. И если бы не выручка, как бы снизошедшая свыше, благотворителя Серёжи Катасонова, представить будущее Ильи Курилина можно было лишь в самых мрачных красках.

                В Сергее Илье нравилось всё, чего был лишён сам: и бойкость характера, и умелость рук, и сила, от него исходящая. И то, что пользовался ею экономно, практически избегая применять её без откровенного к тому принуждения.  Достаточно было понимания, что, при необходимости, применит её, не задумываясь. Но если для Сергея кулаки были мечом, прокладывающим дорогу по жизни, то для Ильи — щитом, за которым бессознательно прятался от её проблем.

                Сергею нравилось поклонение Ильи. В нём не было фальши, с которой, при дефиците искренности, в отличие от прочих нужд, обыкновенно смирялись. И это, наряду с восхищением девчонок, не спускавших с Сергея глаз, и даже соревнующихся за право быть им замеченными, превращало его в воображении Ильи в того, что позже обозначилось, вброшенным «из-за бугра» словечком «супермен». Наблюдая со стороны тусовку «рабынь любви», восхищённый Илья рисовал их, унесёнными ветром страсти, где тела изображались намёком, зато страсть разливалась широко и привольно, словно мелкая речушка в половодье. А Сергей, размахивая очередным рисунком и громко смеясь, вопрошал: «Как это, Илька, у тебя получается? Лучше, чем на фотографии»!

                 Девчонки, и впрямь выглядели на рисунках Ильи не такими, какими хотели бы видеть себя в зеркале. Они как бы превращались в несколько парящих линий и точек, уносимых, попутным ветром, непонятно куда и зачем. Но главным поводом для их неудовольствия, не высказываемым вслух, но и не скрываемым, было то, что, под видимыми ситцевыми оболочками, плоть лишь подразумевались, тогда как цена её в несытые годы, была едва ли ни единственной возможностью оказаться в центре, выползшего из окопов войны, мужского любопытства.

                Так и получалось, что девчонки, не разделяя обидных восторгов насмешника Сергея, охотно прощали и поощряли, зато художнику ставилось в вину всё, даже его талант. Впрочем, талант в первую очередь. Надо ли удивляться, что из обоих, пылающих одинаковой страстью молодцов, один получал сполна, тогда, как на долю другого, доставалось лишь осознание собственной ущербности.  

                Такие же отношения между ними сохранились и после школы. Катасонов поступил в политехнический институт, а Илью не приняли в художественное училище, по той же причине, по какой учителя не решались доверить оформление стенгазеты, объяснив свой отказ единственно привычным для них способом: в виду незамеченных способностей к живописи.

                Приходилось довольствоваться случайным приработком, то грузчиком на железной дороге, то разносчиком телеграмм на почтамте, то истопником в бойлерной, при известном в городе многоэтажном доме, а, по совместительству, на строго добровольных началах, исполнителем заданий по начертательной геометрии для друга и, за плату, для его однокурсников, и даже продавцом газет в одном из городских киосков. Здесь ему повезло, но, вопреки ожиданию, не решающим для него образом. На сначала всё-таки повезло.

Борис Иоселевич

/ продолжение следует /

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА - 29

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА – 29

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

КТО НЕ СПРАШИВАЕТ, ТОМУ НЕ ВРУТ

Женщина – это хорошо накрытый стол,

по-разному воспринимаемый до обеда и после.

Гельвеций

Любовные головоломки дело обычное, а решение их порою такое крутообразное, что не только чёрт, но самый дотошный следователь голову сломит. Разобраться в, сложившейся в недрах семейства известного адвоката, путанице нелегко, а потому в лабиринтах, ею созданных, без помощи самих действующих лиц не обойтись, в чём они совершенно не заинтересованы по причинам, понятным каждому, кто знаком с предыдущими главами. Не остаётся ничего другого, как автору превратиться в охотника, идущего по следам, не оставляющим отпечаток. Не сложно установить принадлежность подошв, но  как добраться до мыслей, тщательно скрываемых подчас от самих себя? Ведь сюжет, если не хочет развалиться ни на кого  не интересующие куски, не может позволить себе даже краткую передышку, несмотря на препятствия, кажущиеся непреодолимыми. Это стало ясно сразу после возвращения наших персонажей из недальнего и не очень долгого путешествия.                              

Впечатление от происшедшего, вполне осознанного и исподволь подготовляемого, самим участникам в какой-то момент стало казаться нереальным. Но куда денешься от совершившегося? Неожиданная коллизия, возникшая между отчимом и падчерицей, безоглядность, с которой пренебрегли законами морали и мнением общества, хотя не оказалась для них чем-то новым, ибо всё новое обычно скрывается в ворохе старья, тем не менее, подействовала обескураживающе. А при свидетелях, в чём были уверены, во все глаза за ними наблюдающими, лучшего выхода, как избегать друг друга, не нашли. Если  Агнесс выходила к завтраку или к обеду первая, то синьор  Бульони появлялся за столом, дождавшись, когда опустеет её место. И наоборот. Даже занятым собственными проблемами зятю и тёще не могло не показаться странным взаимное отчуждение столь близких людей, и вопрос, чего они могли не поделить, напряг неожиданным, но, вполне поддающимся логике, объяснением.  Ибо опыт прелюбодеяния, приобретённый, как совместно, так и независимо друг от друга, инстинктивно подталкивал к разгадке, но привычка соблюдать то, что именуется приличиями, отдаляла от неё, ради привычного  душевного уюта. Пришлось ограничиться мыслью о кошке известного цвета, причину появления которой надёжнее предоставлять другим.

Эдуардо, снова оказавшись в постели с женой, попытался лёгкими намёками, вернуться к заинтересовавшей его теме, но  явное нерасположение Агнесс к откровенности, и, более чем прохладное, к страстно желаемой им близости, внесли, менее всего ожидаемую, нотку в их, едва начавшуюся, семейную жизнь. Уверовавший, на примере тёщи, в своё всесилие, Эдуардо был неприятно удивлён, что дочь не разделяет материнского, перед ним, преклонения. Был ли он взбешён?  Скорее растерян. Любовный опыт, вне семейных уз, сам по себе ничего не значит, если не сумел вовремя осознать: штампы, гарантирующие спокойствие и безопасность, вырабатываются не сразу, а путём долголетней  /если не хватает сообразительности / притирки и, даже присушки,  друг к другу.

Удивляться пришлось в первую же ночь поле возвращения.

– Отвернись, – вдруг сказала она, начав раздеваться.

– Зачем? – у него были другие слова на уме, но хватило мудрости ограничиться коротким недоумением.

– Когда женщина требует, ей не задают глупых вопросов.

– С каких пор ты стала относиться ко мне, как к любовнику, притом не особенно желаемому.

– С тех самых, как ты стал моим мужем.

– О-ля-ля! Оказывается, на законных основаниях к твоему телу не подобраться, но на незаконных…

– Можешь не продолжать…

– Извини, но я продолжу: на незаконных сколько угодно.

– Слишком путано, а потому непонятно. К тому же,  устала и не намерена среди ночи начинать выяснение отношений.

– А я и не выясняю, поскольку не вижу для этого причин. Я не претендую на чужое, а беру своё.

– Отстань!

– Разве ты не испытываешь никаких желаний?

– Я вынуждена обнажать при тебе тело, но не душу.

– И это всё, что можешь сказать, после столь долгого отсутствия?  

– Если не понимаешь сказанного, новое ничего не прибавит.

– Я по тебе соскучился.

– А я от тебя устала.

– Не путешествие ли тому причиной? – съязвил он.

– Угадал.

– Раз я такой умный, продолжу угадывать.

– Что ты имеешь в виду? – насторожилась Агнесс.

– Ничего конкретного. Просто подумалось, когда возвращаешься из путешествия в хорошей компании недовольной, значит, кто-то или что-то не совпало с ожидаемым.

– Логично, но ко мне отношения не имеет. Просто, много всего…

– В том числе и секса?

– Только в качестве наблюдателя.

– Над кем?

– Над ищейкой Лаурини.

– Он с шефом? – выпучился Эдуардо.

– Дурак! – не сдержала улыбки Агнесс. – С хозяйской дочерью.

– А вы оказались в роли наблюдателей?

– Вроде того.

– Но, в таком случае, ты должна была встретить меня с распростёртыми объятиями.

– Не всё что должно, должна, и не всё, что должна, должно. 

– Значит, у меня судьба новобранца,  чья очередь ещё не подошла?

– Понимай, как хочешь, – и повернулась к нему спиной.

Обхватив сзади руками долгожданное тело, Эдуардо принялся лихорадочно задирать подол ночной рубашки. Она вздрогнула, как от неприятного прикосновения, но вдруг обмякла, с лёгкостью, свойственной женщинам, имевшим на счету немало несостоявшихся случайностей, о которых теперь приходится сожалеть, отдалась его нетерпению, ставшим поневоле и её.

Между тем, нечто подобное происходило в спальне супругов Бульоне. Анна, сгорая от нетерпения узнать о результатах поездки, натолкнувшись на молчание Агнесс, решила не настаивать, выжидая, когда  муж догадается её просветить. А он, наблюдая за ней, раздевающейся перед зеркалом, решал проблему, ничего общего с желанием её не имеющую. Анна всё ещё была хороша, но признаки увядания, пускай не столь отчётливые, но уже видимые проницательному взгляду, были налицо. Притом, что в себе недостатков не замечал и поисками таковых не занимался. Но взгляд Агнесс, случайно перехваченный при первом соитии, показавшийся критическим, царапнул больнее, чем ожидал. Однако позволить себе усомниться в том, что казалось несомненным, было не в его характере, и опасения испарились, когда Агнесс явилась снова. «Значит, – подумалось ему, – я ещё в форме».

Вообще, понимание «формы», будучи выборочным, не связывалось у  него с «содержанием», коль скоро могло иметь отношение к собственной персоне. «Содержанием» обладали только документы, попадавшие к нему в связи с очередным юридическим казусом, в котором был замешан должностной необходимостью. Обычно, в таких случаях, даже, когда «содержание» дела было самое примитивное, пыжился и произносил: «Следует вникнуть в содержание, поскольку оно не столь однозначно, как может показаться». И растерянный клиент, испуганно моргая и посапывая, пускался в уверение, что «благодарность будет беспредельна», но адвокат давал понять в форме, близкой к дружеской откровенности, что «беспредел» ненадёжная форма общения, а потому предпочитает условия согласованные и заверенные. Точно таким же было и его отношение к жене, хотя и не в столь категоричной форме. Коль скоро возникала необходимость отвлечь её внимание от того, что могло вызвать между ними размолвку или недопонимание, прибегал к означенному методу, ставя спасительную точку обычным, приятным обоим, способом. Но на этот раз, исполняя все его прихоти, Анна не отключалась, вопреки обыкновению, до полного самозабвения, а глядела настороженно и выжидательно, так что было не с руки притворяться непонимающим.

– Спрашивай, – сказал он.

– Рассказывай всё, как есть.

– Ничего не получилось.

– Почему?

– Лаурини отговорил, – и терпеливо изложил все «за и против», которые разглядел взгляд опытного криминалиста в попытке вытащить виновников позора Агнесс на свет божий.

– Девочка влипла, – констатировала Анна.

– По уши и глубже. Но с этим придётся жить. И, главное, не раздражать её, упрёками и требованиями, поскольку ей, в сущности, море по колено, и она может выкинуть такую кульбиту, что мы никогда не встанем на ноги.

– Выходит, влипли вместе с нею и мы, – подытожила Анна.

Он не ответил. Рука Анны блуждала по его телу, вроде бы бесцельно, и этот, безотказно действующий приём, отвлёк от мыслей о падчерице.

– Мы слишком давно не занимались любовью, – сказал он, как показалось Анне, с сожалением.

– Рада, что ты заметил.

– Возможно, я преувеличиваю, но такое впечатление, будто ты прекрасно обходишься и без меня.

– Бывают приливы и отливы.

– Никогда прежде тебя не «отливало» так далеко.

Анна рассмеялась:

– Не всё ещё потеряно.

– Значит, всё должно идти так, как идёт. Малейшее насилие, возможно, и впрямь способно что-то исправить, но всего лишь как частный случай, не изменяющий главного.

–  А что, по-твоему, главное?

– Что у тебя есть ещё кто-то.

– Если стану опровергать, всё равно не поверишь, а потому…

– Не отвлекайся. Сегодня ты на редкость правдива.

– Это ты не отвлекайся. И запомни, женщина правдива только в выражении своих чувств, а к кому они относятся, секрет.

– Иногда полишинеля.

– А разве он не мужчина? Во всяком случае, за неимением лучшего… Клаудио, ты делаешь мне больно.

– Извини.

– Ты неправильно меня понял. Я не жалуюсь. А просто хотела сказать, что давно не делал так приятно больно.

Утром, садясь в машину, чтобы ехать в суд, увидел, выходящую из дома Агнесс.

– Подвести, дочка?

– Трудно отказать тебе в такой малости, папочка, – в тон ему ответила Агнесс.

Она села рядом, но её очевидная отстранённость, вынуждала к проявлению инициативы.

– Ты не находишь, что мы ведём себя глупо? – спросил он.

– В чём это выражается?

– В поведении по отношению друг к другу.

– Но ведь и ты…

– Согласен. Поэтому и хочу обсудить, интересующий нас вопрос.

– Времени, папочка, у меня в обрез.

– Поговорим откровенно?

– Коль скоро я твоя любовница, а не дочь, то откровенность не повредит.

– Значит, продолжим?

– Разумеется.

– А ты храбрая.

– Это не сложно. И не зачем тратить время на пустые разговоры.

– К чему ты ведёшь?

– После происшедшего между нами, мы просто обязаны действовать согласовано. Тебя интересует, хочу ли я по-прежнему заниматься с тобой сексом?

– Предположим.

– А почему бы и нет? Вечную верность не обещаю, но отказываться от такой возможности не хочу. И дело не в том, что ты мужчина моей мечты. Меня привлекает запретное, а то, чего нельзя, хочется больше того, что можно.

– Развратница однако.

– Но будь я другой, не было бы сейчас и этого разговора.

Он прикоснулся к её груди и повлёк к себе.

– Прямо сейчас? – выжидательно поглядела на него Агнесс.

– Не глупи.

– Тогда не давай мне повода проявлять глупость.

И вышла из машины, хлопнув дверью.

Борис Иоселевич

/ продолжение следует /

ЗАСТЕНЧИВЫЕ АФОРИЗМЫ - 4

ЗАСТЕНЧИВЫЕ АФОРИЗМЫ - 4

На  руинах  сознании  нередко  встречаются  люди,  задетые  за  край  плаща,  а  потому  готовые  отомстить  человечеству  за  его  к  ним  пренебрежение.

Никогда  не  бывает  так  хорошо,  чтобы не  стало  еще  хуже.

У  судьбы  нет  следующего  раза.

Пропорции  соблюдены  -  Проперции  изведены.

Запахло  несъедобным  жареным.

Табуретка  без  роду  и  племени,  а  выдает  себя  за  кожаное  кресло.

Иногда  лучше  много  потерять, чем  мало  найти.

Или  мы  не  понимаем   того,  что  видим, или  видим то,  чего  не  понимаем.

Прибавочная стоимость  -  это  когда  к  цене  хлеба   прибавляют  отпускные  начальства.

Задача  полководца  выиграть  битву,  а  не  судиться  с  теми,  кто украл  у  него  победу.

Сколько  бы ни  утекали  мозги,  начальству  всегда  будет  казаться,  что  самые  опасные   с  ними  рядом.  

Вести  из  России:  нужны  нефтяники,  а  не  нефритчики. 

Преимущество  замкнутого  пространства:  о  собственной  кончине  узнаешь  первым,  о  конце  света  -  последним.

Миф  в  реальность  превращают   побежденные,   реальность   в  миф  -   победители. 

Дьявольская  логика:  вера  в победу  демократии  на  необитаемом  острове.

Важен  не  обстрел,  а  прямое  попадание.

Зад  украшает  не  голова,  а  кресло.

Будущее  не  то, что   мы ожидаем, а  то,  что  нас  ждет.

Комплект  неполноценностей. 

Иногда  хочется  почувствовать  себя,  пускай не в как  хорошем  кино,  то  хотя  бы,  как в  плохом  театре. 

Обещают  золотые  горы?  Вдумайтесь,  не  опасно  ли  в  вашем  возрасте  заниматься  альпинизмом?

Было  да  дебильем  поросло. 

Светоч  задних  мыслей  и  передних  слов. 

Много  важного  да  мало  нужного. 

Все  мы  мельники  на  мельнице,  перемалывающей  воздух.

Не  понимаю  тех,  кто  творит чудеса  и  при этом   удивляется,  что  они   существуют.

Какой   матерый  человечище:   ни  слова  без  мата.

Чем  наглее  глупость,  тем  глупее  наглость.

Подкупал  собственную  совесть, опасаясь  ее  суда.

Считался  неподкупным  не потому,  что не  брал,  а  потому,  что  дорого  запрашивал. 

Борис   Иоселевич