МОИ КОМАНДИРЫ

МОИ  КОМАНДИРЫ

ЛЮБОВЬ В ГЕНЕРАЛЬСКОМ МУНДИРЕ 

                Генерал был строг.

                Как все генералы, любил он порядок и дисциплину; любил, чтобы его боялись; любил, чтобы отдавали честь и, стоя навытяжку, отвечали: «Слушаюсь, господин генерал»! Или: «Рады стараться, господин генерал»! 

                Он любил появляться в столовой, когда солдаты обедали, чтобы при виде его вскакивали, давясь овсянкой и не успев вынуть ложки изо рта. Наслаждаясь их неловкостью, генерал вопрошал: «Как служится, молодцы»? И слышал в ответ: «О лучшем и не мечтаем, господин генерал»! И ложки во рту издавали звуки, какие производит пустая консервная банка, когда её пинают мальчишки. 

                Но, в отличие от других генералов, наш был с заскоками. К примеру, не терпел женщин, на военной службе особенно, имея обыкновение  сравнивать их с ручной гранатой, которую, чем дальше пошлёшь, тем больше шансов уцелеть самому. Притом, что женщина навевает офицерам о чём-то таком, чего они стараются избыть, и, неуверенные в себе, превращаются в прямую угрозу боеспособности армии.

                     Поэтому, завидя на строевом плацу женщину, генерал терял ориентировку, жилы на шее вздувались, делая её похожей на карту военных действий вовремя беспорядочного наступления вражеских армий, щёки тряслись, словно застывший мясной бульон, а руки дрожали, как у продавщицы военторга, вынужденно дающей правильную сдачу.

                Обретя сознание, генерал набрасывался на заместителя: 

                – До каких пор, ендри-выпендри, во вверенной мне дивизии будет царить сексуальный беспредел! Я вас спрашиваю, полковник! Может вам надоели учебные стрельбы и захотелось боевых? Так говорите, не стесняйтесь, а уж мы постараемся специально для вас организовать горячую точку. 

                Полковник, разумеется, и в мыслях не держал горячиться, а устраивал головомойку младшему по званию, причём приведённый выше монолог повторялся с точностью до астматического генеральского придыхания. Младший отыгрывался на ещё более младшем, пока взбучку не получал солдат, после чего, не заставляя себя долго просить, подавал рапорт отправиться туда, где известных телят пасут безвестные Макары. Генерал немедленно навещал добровольца, громогласно хвалил, обещая в прискорбных обстоятельствах озаботиться семьёй и посмертной наградой. Таким образом, по числу погибших в мирное время дивизия считалась образцовой, а слухи, что генерала намерены произвести в фельдмаршалы, не казались преувеличенными. Произошло однако не то, что ожидалось, а то, что происходит с генералами, когда они уверены, что с ними ничего произойти не может.

                Генерал влюбился.

                Влюбился шумно и глупо, как если бы был обыкновенным лейтенантом. Предметом его генеральской страсти оказалась молоденькая служащая при штабе, а поскольку  в это время дивизия готовилась к широкомасштабным военным действиям с условным противником, то для предотвращения возможного, со стороны девицы, недержания военной тайны, взялся лично обучить её азам засекреченной технике безопасности.

                Естественно, он перестал злобиться на женщин; естественно, что порядок и дисциплина в войсках расшатались, следствием чего явилось уменьшение числа погибших  до катастрофических показателей. Но самое ужасное заключалось в том, что всего этого генерал не замечал и продолжал не замечать даже тогда, когда неудовольствие начальства / увы, начальство существует и над генералами/ сделалось явным. Не потому ли, когда пришла пора повышать генерала в звании, министр обороны скорчил рожу, как если бы, по недосмотру ординарца, попал в солдатский нужник.

                – О каком генерале речь, – бесстрастно поинтересовался он, – не о том ли, которого застали на коленях не перед боевым знаменем, а перед юбкой? 

                 И хотя по поводу этой фразы существуют известные сомнения, доказательств, что выдумали её недруги генерала, не обнаружено.

РЕФОРМАТОР

                Ужин запаздывал. Полковник во всём склонный видеть происки недругов из главного штаба, нервничал. Раздражала его беззаботность, с которой молодые офицеры относились к своим служебным обязанностям, с азартом предаваясь удовольствиям сомнительного свойства. Поскольку права исповеди у полковника не было, он широко пользовался правом издавать приказы.

                – Господа офицеры! – разнёсся его тяжёлый, как шаги командора, бас. Появление полковника в офицерской забегаловке для многих явилось полнейшей неожиданностью, поскольку по сведениям из достоверных источников, «старый козёл» в это самое время должен был проводить осаду вдовы генерала, страдающей от одиночества, но не желающей даже слышать о понижении в звании до полковницы.

                Веером разметались карты. Бильярдный шар с испуга забился в лузу. Кто-то, расплескавший самогон, зло чертыхнулся. Кто-то разгонял фуражкой сигаретный дым. Уроненный бокал фейерверком стеклянных брызг осыпал нетронутые пылью военных учений офицерские мундиры. В чуткой, как перед атакой, тишине занудливый бабий голос за окном сообщил: « Снова офицерьё нализалось. Третьего дня Машку-посудницу с кухни уволокли, а назад не допросишься. Пускай присылают замену или сами посуду моют». 

                Полковник подобрался. Как всякий, не нюхавший пороху служака, он не упускал ни малейшей возможности объявить осадное положение.

                – Господа офицеры! – в тоне полковника было столько железа, что добывать его можно было открытым способом. – В вашем, господа офицеры, лице армия только что получила пощёчину, я бы даже сказал, плюху. При других обстоятельствах можно было бы не обращать на это внимания: армия воюет, а не оправдывается. Но воровства, пускай и вынужденного, не потерплю.  Взятое придётся положить на место.

                – Разрешите, господин полковник! – раздался из-за кутка вибрирующий от страха тенорок.

               

– Разрешаю, лейтенант, валяйте.

               

– Мы её отпустили, – господин полковник. В тот же вечер. Слово офицера. 

               

– Не подошла? 

                – Не понимает вежливого обхождения. Одного даже укусила. Неудобно сказать куда. Офицеры, господин полковник, интересуются, когда, наконец, устроят бордель, обещанный перед распределением. А то ведь того и гляди, ребята в гражданку перебегут. 

               

Полковник не терпел ни возражений, ни намёков, если они не исходили от старших по званию. Но поскольку речь шла о судьбе отечества и чести армии, он преодолел искушение властью и поддался соблазнам демократии.

                – Нынешняя история с задержкой ужина, – сказал он, – ещё один веский аргумент в пользу пропагандируемой  мной военной реформы. Пока армия окончательно и бесповоротно не перейдёт на контрактную систему комплектования, она будет представлять угрозу не столько вражеским крепостям, сколько нашим с вами желудкам…

СОСЕДИ ПО КОММУНАЛКЕ 

                Встретил меня генерал. Сухонький, плюгавенький и старомодный, как вальс-бастон.

                И обрадовался мне по-старомодному.  Выпроставшись из-за расшатанного канцелярского стола, принялся надевать на ходу китель с болтающимся крестиком «За заслуги» и неумелой штопкой на рукаве. Поиски замусоленной фуражки с околышем заняли несколько больше времени, зато по всем правилам строевой подготовки отдал мне честь сведённой подагрой  рукой.

                – Желаете призваться? – осведомился генерал. – В пехоту, артиллерию, кавалерию? – И,  почему-то шёпотом добавил: – Можно-с и в императорскую гвардию.

                – Помилуйте!

                – Напрасно вы так! Его императорское величество нуждается в молодом пополнении. Да и преимущества сочтите… 

                – Но ведь я… 

                – Я тоже-с! А служу с полным моим усердием. – И повернувшись к портрету усатого мужчины в полной военной форме, снова протянул руку к козырьку и продребезжал: – Рад стараться, ваше императорское величество.

                Я не из сообразительных, но и меня осенило: «Офис монархической партии»?

                Генерал неохотно подтвердил моё предположение. Явно недовольный, что я ускользаю из его монархических рук, сохранил, однако, во всей своей первозданности прочно забытое в наши дни джентльменство. Пробормотав что-то вроде того, что монархия спасёт страну от ужасов безвластия, он вывел меня в коридор и пояснил: 

                – Коммунисты — вторая дверь налево. Демократы — прямо по коридору. Между ними — всякая шушера. Придти с ними к власти не больше шансов, чем старой деве родить от взгляда прохожего. А вот эта дверь… тс!... к неофашистам. Весьма беспокойный народец. Грозятся всех разогнать и полностью завладеть помещением. Судя по бандитским рожам, с них станется.  

Борис  Иоселевич

                 

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА - 24

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА – 24

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

САМЫЕ НАДЁЖНЫЕ ВОЛЬНОСТИ — КОРОТКИЕ

Радушие хозяйки подтолкнуло, между тем, синьора Бульони пригласить её к совместной с гостями трапезе. И синьора Розалия, рдея от удовольствия, не сразу, поскольку освоенные с детства правила приличия, не покидали её ни на мгновение, согласилась. Зато простодушие Женни, с ними не знакомой, проявилось в полной мере, когда, хлопая в ладоши и пританцовывая, прошла к столу.

                Искоса поглядывая на часы, Агнесс чувствовала себя, как на горячей сковороде, выискивая предлог и не находя его, при ясно осознанной невозможности уйти незаметно. Да и не хотелось. Разговор за столом шёл захватывающе интересный, а, главное, познавательный. Как же, два таких знаменитых персонажа, от которых не оторвать ушей и глаз! Мир больших денег и красивых женщин, на которых тратятся миллионы, — это, оказывается, не высший свет, в чём до сих пор были уверены непосвященные в тонкости слушательницы, а неофициальная проституция.              

                               Есть полуофициальная, где молодые девушки, иногда невинные, а чаще вкусившие, но не распробовавшие, а потому легко поддающиеся на красивые словеса развратников, едва ли не на коленях величающие их богинями, волшебницами и прочими прозвищами, воспринимают этот приевшийся шаблон, как откровение, жадно впитывая его открытыми к пороку душами и телами.

Сюда же относятся и смазливые мальчики, обожаемые возрастными бизнес-леди и богатыми вдовушками, порой так увлекающимися, что ничего, кроме вдовства на их банковских счетах не остаётся. И,  конечно, чёрная проституция. Здесь никакой игры в прятки. Лежи, пока не позволят подняться. Но не к новой жизни, а к новой партии напирающих клиентов. О подробностях такого образа существования легко догадаться, и чем завершается тоже.

Женни впитывала услышанное, как губка. Напрашивались вопросы, могущие её скомпрометировать, но Агнесс, которую намеревалась привлечь как сообщницу, по-прежнему было явно не до неё. Даже рассказ синьора Бульони о процессе, связанном с куплей и продажей женщин, ввозимых из-за границы для этих неблаговидных целей, равно, не отвлёк и не увлёк Агнесс, от тайно мучавших её мыслей. Женни взгрустнула. Непонятное поведение Агнесс явно выбивало почву, и без того неустойчивую, из-под её намерений.

                               Синьора Розалия, скрестив на груди руки,  тяжко вздохнула. 

                               – Мужчины ненасытны. Своё наскучило, заграничных подавай.  В моё время… – она не договорила, потому что общий смех поставил её в тупик. Сообразив, что сболтнула глупость, добавила, кивнув в сторону девушек: – Разве я о себе пекусь?

                               – Не сомневайтесь, они сами о себе позаботятся, – сказал полицейский, глядя на обменивающихся улыбками девушек.

                – И всё-таки, что случилось, – шепнула Женни. – Я не слепая.

                – Мне надо уйти, – не размыкая губ, ответила Агнесс.

                               – Я могу тебе помочь? 

                               – Но как? – глядя на неё с мольбой, ответила Агнесс.

                               – Для начала, выйдем из-за стола.

                               Агнесс последовала за ней.

                               – Объясни, наконец, в чём дело?

                               – У меня свидание, на которое опаздываю на полтора часа.

                               – Ну, ты даёшь! – восхитилась Женни ловкостью Агнесс, и мгновенно возродившейся надеждой на избавление от мучавших её подозрений. – Не успела приехать — и сразу?

                – Вовсе не сразу, мы знакомы давно. Но я побежала, а ты что-нибудь придумай, если спросят.

                – Опомнись! Что я могу придумать?

                – Что придумаешь, то и будет. Народ настроен благодушно.

                – Не знаю, как народ, а я точно, – облегчённо вздохнула Женни.

                Сильвано был не просто зол, а страшен в своём гневе.

                – Три часа! – кричал он. – Я упустил не меньше десятка клиентов!

                – Гляди, как бы не упустить и меня.

                Он замолчал, пристально в неё вглядываясь. На лице его, неотмытыми пятнами всё ещё удерживались призраки остывающей злости, но возобладало внутреннее смирение, соблазнённое фантастическими видениями  предстоящего искупления. Ему ли не знать, об её умении замаливать свои вины. Сейчас это припомнилось ему совершенно отчётливо. Казалось бы, утраченная навсегда радость обладания вернулась к нему в такой, как и прежде, яркой обёртке. И, по мере осознания случившегося, всё больше свыкался с мыслью, что новая встреча не случайность, а закономерность. Разве не два прошедших года, вопреки логике и здравому смыслу, продолжал искать тень Агнесс в объятиях других. Не сомневался и в том, что не обошлось без вмешательства свыше. Значит всё задумано ТАМ, где каждому воздаётся по заслугам, и ТЕМ, кто строго следит, чтобы блага распределялись  только между достойными.

                – Куда ехать? – спросил он тоном, в котором не осталось намёка прежней агрессивности. 

                – Куда хочешь.

                – Но я ничего здесь не знаю.

                – Я не больше твоего. Выедем за город.

                – По пути сюда встречалось немало подходящих мест, – с явным сожалением произнёс Сильвано. – Знать бы, что меня ждёт, запомнил бы точно. Но попытаемся.

                И он положил ногу на педаль скорости. Можно было бы найти более привлекательное место, но они торопились, по разным причинам, хотя преследовали одну цель. И потому, обнаруженный ими зелёный островок, показался вполне подходящим для непродолжительной радости.

                Они не задавали друг другу вопросов, а просто срывали с себя одежды, торопя забытые, но, казавшиеся столь живыми и свежими, ощущения. Не осознавая, что в нелепой попытке догнать и вернуть ушедшее, есть что – то ненастоящее. Им никто не сказал,  а сами не сразу поняли, что прошлое –– не более, чем осколки, собрать и склеить которые не в нашей власти, а потому, в судорожных усилиях, приближали его. Это напоминало сон, непохожий на прежние сны, и единственное, чего страшились, проснуться раньше, чем им бы хотелось.

                Но проснуться пришлось. Когда закончились поцелуи и затянувшиеся объятия, а пальцы, обошли, закреплённые в их памяти знакомые места, возникло ощущение заминки, как если бы не знали, что им делать и ждали подсказки со стороны. И первой протрезвела Агнесс. Наблюдая за неловкими движениями Сильвано, почувствовавшим неладное, но так и не осознавшего его причину, вдруг поняла, что соло на флейте страсти, разыгранное по старым нотам и не подкреплённое ничем, кроме воспоминаний,  не стоит ни гроша.

Для неё, приученной к сильным желаниям, требующим и получающим моментальное удовлетворение, не оставляющим времени для размышлений,  мужская воля находит оправдание лишь в физических своих возможностях, заставляющих женщину забыться настолько, чтобы не воспринимать происходящее, как карикатуру на желаемое. Но кончить, не дождавшись начала, — большего оскорбления, чем даже изнасилование, женщине трудно себе вообразить. В попытке осмыслить происходящее и оправдаться перед собственной злостью за бездарно потраченное время, нашла предлог для успокоения в известной поговорке: нечего огород городить, если огород не обещает урожая, или изгородь так слаба, что гнётся даже от легкого ветра. 

                – Хватит!– произнесла она, грубо отталкивая Сильвано.

                – Ты чего? – удивился он.

                – Ничего, – ответила, скривив рот в усмешке.

                – Не понимаю.

                – А пора бы… – не договорив, вообразила себя в объятиях Руди Лаурини, и, чтобы избавиться от наваждения, спросила, но не потому, что было интересно, а потому, что, одеваясь, ловила на себе взгляд  Сильвано, её раздражавший.

                – Не женился ещё?

                – Женился, – натягивая брюки, ответил Сильвано.

                – И расплодился?

                – На подходе. А  ты?

                – У меня всё в порядке, не волнуйся.

                – Я думал, что после фильма о нас в интернете…

                – А разве в интернете только о нас? 

                – Я смотрел и страдал, – признался он, – Так хорошо мне уже не было никогда. О, зачем ты…

                – Это твой дружок-благодетель учудил.

                – Он мне рассказывал, что у него были какие-то неприятности. Но потом исчез.

                Сильвано хотелось похвастаться, что именно благодаря интернетовской рекламе, девушки вешались на него, как игрушки на новогоднюю елку, да и будущей женой был выделен по тому же признаку, но было ясно, что Агнесс  не до него, и ничего другого не оставалось, как исполнить её настоятельное требование: вернуть туда, где взял.

Борис Иоселевич

/ продолжение следует /

ЗАСТЕНЧИВЫЕ АФОРИЗМФ

ЗАСТЕНЧИВЫЕ АФОРИЗМЫ-3

Если  разжигают факел свободы на складе с боеприпасами, значит, кому-то мерещится светлое будущее. 

Морщины на лике страны оставляет не время, а временщики.

Тирания слишком горда, чтобы унизиться до демократических добродетелей, а демократия слишком слаба, чтобы  возвысится до пороков  тирании. 

Жили бы долго и счастливо,  если бы однажды, в виде эксперимента, не поднялись с колен. 

Если народ хочет, чтобы к нему прислушивались правители, он обязан научиться говорить комплименты. 

Демократия — это когда всё можно тем, кому прежде запрещалось.

О коррупции, как и о смерти,  ничего толком неизвестно, поскольку ушедшие в неё никогда назад не возвращаются.

Многое из того, что видим, не имеет ничего общего с тем, о чём  догадываемся.

Если мы заслужили то, что имеем, ещё не значит, что нам можно завидовать. 

Приятнее всего исполнять те обязанности, которых пока нет. 

По-настоящему  рассчитывать на гуманитарную помощь могут лишь те, кому доверена  её доставка.

Так хочется дать народу счастье, что порой отрываешь себя от самого необходимого. 

Существует лишь одна вещь невозможная в политике: думать, что в политике существует невозможное.

Когда время — деньги, оно кажется особенно быстротечным. 

Протекционизм — разрешение на грабёж страны с условием уплаты подоходного налога. 

Как часто, ещё не предвидя будущего, мы догадываемся, чем оно для нас обернётся. 

Дайте слово немому: раз человек столько молчал, значит, ему есть, что сказать. 

Лозунг украинских «патриотов»: превратим крымские санатории в  КРЫМатории.    

Евреи всех национальностей.

Какое приятное занятие — переводить стрелки часов назад.

В политике главное умеренность — радикалы пускай идут в агрессивный секс.

Никто не хотел убивать — и трупы лучшее тому свидетельство.

Проявлял терпение к  ближнему: снисходил к собственным слабостям.

Думать не запрещено — запрещено задумываться.

Оппозиция знает, чего добивается, а власть не знает, что делать с добытым.

Не бередите души, испещрённые наскальными надписями.

Борис  Иоселевич

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА - 23

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА – 23

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ЕЩЁ НЕМНОГО ЛЕГКОМЫСЛИЯ,

ЧТОБЫ ЗАВОЕВАТЬ ПРАВО БЫТЬ СЕРЬЁЗНЫМИ

Руди Лаурини прибыл, как и обещал, но не на своём авто и не поездом, а на такси и Агнесс, вышедшая, по настоянию синьора Бульони, встречать гостя, была поражена, увидев за рулём Сильвано. А тот не сразу обратил на неё внимание, принимая и пересчитывая деньги, и потому, возникший, как привидение, облик первой своей любви, не просто удивлённой, а ошарашенной, показался ему наваждением. Выпученные глаза, дрожь в руках и вспухший язык, перемалывающий несуразные мысли в несообразные звуки, — портрет молодого человека, захваченного врасплох. Ничего общего с тем, что оставалось в девичьей памяти Агнесс.

Какой замечательный предлог для сарказма, освобождающего от назойливых воспоминаний! К удаче обоих, обменивающиеся взаимными приветствиями синьоры, и с любопытством наблюдающие за ними  хозяйка с дочерью, не удостоили вниманием сладкую парочку. Чем не замедлили воспользоваться, оставшиеся без присмотра. Сильвано, по частям, вернул своей физиономии рабочее состояние, — Агнесс, не без колебаний, проглотила, готовую сорваться с языка, насмешку. Не обошлось, видимо, без оценки, которую пытливый женский взгляд выставил бывшему любовнику. Ничего общего с теми, кто окружал её последнее время, но и не бедность, когда у него не было возможности оплатить лишнюю чашку кофе. Свидетельством чему новая, хотя и не модная «тачка», да и внешний вид  бывшего любовника подтверждал правильность её наблюдений. И всё это в считанные минуты, прежде, чем на них было обращено внимание остальных.

– Через час у церкви,— шепнула Агнесс, и Сильвано согласно кивнул.

                Всё то недолгое время, пока прибывший и встречающие бестолково толпились в дверях, подвергаясь привычному ритуалу взаимных представлений и обменом любезностями, Агнесс, преодолевая растерянность, выполняла всё, что требовали от неё обстоятельства места и времени. Но мысли, завихрившиеся в воспоминаниях, почти забытых, несмотря на первое разочарование,  заплывали жирком сентиментальности, а в таком состоянии женское сердце сглаживает любые противоречия, придавая им соль и смысл, примиряющие с очевидным и не отвергающим невероятное. Прошлое, оживающее в сознании в новых волнующих красках, возвращало, словно крупным планом на экране, если не похороненное, то забытое.

                Это была неожиданность, и Агнесс возжелала сделать её приятной, придав неловкому положению, в котором оказалась, ощущение пикантности. Красавчик Сильвано! Первый мужчина, преимущество которого перед  последующими в том, что его можно разлюбить, но забыть — никогда. И, увидев, поняла, что никогда не забывала. Ей даже показалось, что, втайне от себя самой, мечтала об этой встрече.

                Царившая вокруг весёлая суматоха, вынуждено возвращала Агнесс от приятных мыслей к не менее приятным обязанностям, ибо гость, которого ждала с нетерпением, гадая и прикидывая, какое влияние окажет на её судьбу, вовсе не вызывал в ней чувства настороженности. Напротив! От него исходило ощущение уверенности и силы, но не такой, о которой судят по мускулам и бицепсам, а от всего облика: взгляда, почти незаметной улыбки, точности  движений, создающих вокруг него свободное пространство, доступ в которое открыт не каждой, но той, кому повезёт, не будет ни тесно, ни неуютно. Довериться ему не только ни с чем несравнимое удовольствие, но и честь, выпадающая лишь на долю счастливиц.

И в этом не было преувеличения тела, истомившегося по мужскому касанию. Сорокалетний Руди Лаурини и впрямь выглядел молодцом, красотой и элегантностью отнюдь не напоминая рояль, привычно пылящийся в глубине сцены, в ожидании концерта, а в качестве образца, дающего воображению питательную почву.  Даже отчим, в сравнении с ним, в чём-то проигрывал, но не вообще, а в деталях, хотя и незначительных, но вполне различимых: в большей изнеженности, меньшей собранности и способности осуществляться применительно к обстоятельствам. Тогда как комиссар напоминал скалу, на которую не взобраться по чьей-то прихоти и не сдвинуть с места вопреки его желанию.

Правда, в качестве борца с проституцией, не лишенным чувства юмора прекрасным представительницам слабого пола, любой другой мог бы показаться смешным, ибо их представление об идеальном самце воспитывалось не на том, сколько самок подымает с постели, а скольких в неё укладывает. Но уголовная составляющая его занятий, и успехи, добытые на этом поприще, не только примеряли с ним, но даже придавали ореол романтичности.

                И пример тому, вытащенное из подвалов забвения, некогда прошумевшее  убийство проститутки. Заподозрённый в этом политик, у которого находилась на содержании, после вердикта присяжных, был отпущен судьёй со словами, то ли действительно произнесёнными или придуманными прессой: «Иди и не греши»! Именно пресса оставила подозрение в силе, и вскормленные ею обывательские мозги ещё долго заполняли страницы и эфир возмущёнными откликами, стараясь, как можно больнее укусить власть за её демократические ляжки: «У кого деньги, у того закон под подушкой».

Всё изменилось  лишь после того, как за дело, считавшееся похороненным, взялся Лаурини. Притом по собственному почину, под скептическими взглядами и ухмылками коллег. Тогда-то и выяснилось, прискорбное для репутации жриц порока обстоятельство:  убийцей оказалась сестра убиенной. Какими бы причинами не объяснялось их обращение к самому доступному и лёгкому способу заработка, в конце концов, «дамой с камелиями» овладевает жажда наживы, и, следовательно, готовность на любое, вызванное этим недостойным чувством,  преступление. Тут уж не жди пощады даже от родной сестры, отнюдь не из лучших побуждений, покусившуюся на право первообладательницы обирать богатого доброхота.

                Казалось бы, таланты комиссара полиции должны были найти сочувственный отклик в душах тех, кого защитил своим вмешательством. Но случилось прямо противоположное ожидаемому. Хотя среди непричастных к первой древнейшей профессии, нашел ярых поклонниц своего криминального таланта, возмущённые жрицы любви не простили ему «поклёпа» на честное имя профессиональных утешительниц.  А что, если с перепуга их начнут обходить именно те, от кармана которых находятся в прямой зависимости?  Они себя берегут и не прощают пренебрежения своими интересами. Да, жертва не из их числа! Но это сегодня, а что будет завтра, никому неизвестно. И мало радости оказаться, ни за что, ни про что, на скамье подсудимых, тогда, как в супружеской постели, получаешь искомое за меньшую сумму и при полной уверенности, что не проснешься в камере предварительного заключения.

И началась, без преувеличения, охота на производственное целомудрие удачливого расследователя. То ли их натравливали, то ли по собственной инициативе, под него ложились первые красотки с тем, чтобы опозорить и заставить освободить место для коллег комиссара, не столь талантливых и принципиальных, и  потому менее для них опасных. И надобно признать, что союзников в этих происках у них было предостаточно.

                – Дуры вы, дуры, – пенял комиссар, особо зарвавшихся, в приватной беседе во время допросов. – Без меня вы перережете друг дружку.

                – Не твое дело, – отвечали неблагодарные. – Мы сами знаем с кем нам лучше и удобнее сношаться. Не залезай к нам под одеяло, придушим.

                – Потому и не залез, хотя звали.

                – Не хвастайся, не лучше других. На чём-то проколешься.

                Так или иначе, он стал легендой, и,  как во всякой легенде, в сведениях, о нём распространяемых, были столь густо перемешаны правда с ложью, что отделить злаки от плевел не представлялось возможным. Подтвердилось лишь то, что известно было и прежде. Женщины, даже самого низкого пошиба, могут придать мужчине популярность, не меньшую, а то и большую, чем наиболее значимые производственные деяния и личные достоинства.

                Услышанное и увиденное превратило его для обеих девиц в предмет общей заинтересованности. Могло показаться, у Агнесс, отвлекаемой непредусмотренным появлением бывшего любовника, возникнут непредвиденные трудности, но, как выяснилось, не непреодолимые. Быстро сориентировавшись, она пришла именно к такому выводу. И, прямо таки, ожила перед неожиданным выбором, волнующих воображение сексуальных блюд. Приговорив себя к «скуке захолустья», вдруг обнаружила неисчерпаемые, как ей показалось, источники вдохновения. А сложности, от которых никуда не деться, лишь забавляли её, поскольку самой было интересно, как сумеет с ними справиться.

 Зато Женни, подстёгиваемая любопытством, переходящим в азарт, растекалась мёдом по древу гостеприимства, чем вызвала настороженность синьоры Розалии, чего не мог не заметить, такой опытный соблюдатель по части женской психологии, каковым был комиссар.  Серьёзность предстоящего разговора с синьором Бульони исключала для него возможность отвлечения, но было приятно осознавать, что при желании мог бы пополнить свой коробок сексуальных приключений свежесорванной клубничкой.

У искательниц общая увлечённость, обыкновенно предполагает соперничество, часто неосознанное. Опыт совместного обнажения перед мужчиной сблизил их, но не соединил. Верные своей природе, не только реагировали на предмет их общей заинтересованности, но исподволь наблюдали за реакцией друг друга. От Агнесс не ускользнуло впечатление, произведённое Лаурини на Женни, а та, в свою очередь, приписала явную взволнованность Агнесс, прежде казавшуюся спокойной и уравновешенной, желанию его совратить. С сожалением осознав, что при существующем раскладе и по всем правилам, упомянутого гостеприимства, не просто должна, обязана оказаться проигравшей.

Притворяясь непонимающей, осторожно, почти крадучись, подбиралась к быстро меняющимся предположениям и догадкам, но намёки, казалось, не производят впечатления на Агнесс, а потому не оставалось другого выхода, как обратиться за разъяснениями к виновнице переполоха напрямую, скрыв настоящий интерес заботой о ней самой.

                               – Ничего особенного, – пожала плечами Агнесс, – мелкие разбежности в прежде твёрдом распорядке дня. – Потерпи, узнаешь.

                               – Как долго ещё терпеть? – умирала от любопытства Женни.

                               – Успокойся, не долго.

                                И отчаявшейся Женни показалось, что Агнесс не просто пренебрегает ею, а сознательно издевается над ней.

                Борис Иоселевич

/ продолжение следует /

КАРТИНКИ С НАТУРЫ

КАРТИНКИ С НАТУРЫ

ОРИГИНАЛЬНОСТЬ

– Ты не оригинален, – объявила Маша.

Большего оскорбления она не могла бы мне нанести, даже признавшись в любви к другому. Решил потолкаться по торговым точкам и среди  фарцовщиков: деньги, говорю, имеются, требуется оригинальность.

Врачи тоже неумолимы: это врождённое, понимаете?

Подобно всем женщинам, Маша проявляет очаровательную непоследовательность. Охотно пользуется всем, что у меня имеется, и в тоже время недовольна, что имеется у меня не всё…

– Маша, милая, – бормочу в отчаянии,– можно ли иметь всё, не имея тебя?

Вижу, вслушивается. Эх, где наша не пропадала:

– Я люблю тебя, Маша! Ты единственная, кто может составить счастье такого, как я…
– Какого такого? – её любопытство пронзает моё испуганное воображение.

– Глупца.

В ответ улыбка. Интуитивно догадываюсь, награда не только / и не столько / за признание, сколько за находчивость. Дабы не упустить инициативу, шпарю по-писанному, виденному, слышанному. В ход идут остаточные сведения, почерпнутые на вынужденно посещаемых в детстве школьных занятиях, почти забытые вузовские премудрости, киноштампы и даже художественная литература, до сего времени не находящая во мне душевного отклика:

– Самая умная… Самая красивая… Девушка моей мечты… – И понимая, что терять нечего, а найти может и повезёт, шепчу:

– Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…

– Одетая или обнажённая? – смеётся Маша.
– Может ты и была одета, но впопыхах я не заметил.
– Что ж,– сказала Маша, – в оригинальности тебе не откажешь. Если хочешь…

Хотел ли я? Глупый вопрос! Но тут взыграло во мне ретивое, столь отличавшее мужчин древности, но утраченное в сумерках цивилизации.

– Перебьёшься,– сказал я, плохо соображая, но не теряя уверенности, что поступаю оригинально.– Не люблю, когда мне подают на бедность.

С тех пор оригинальность служит мне единственным утешением.

СЛУЖЕНИЕ ИСКУССТВУ

У  Пискунова не было опыта приставать к женщинам на улице, но тут, словно вдохновение нашло и, с его точки зрения, получилось вполне профессионально. Захотелось заглянуть даже в глаза и души прохожих, дабы прочесть в них восхищение своим проворством.

Женщина, судя по походке, долго колебалась, как отнестись к приставальщику, но хладнокровно просчитав возможные последствия ограбления, решила, видимо, что риск невелик.

– Вы бы, мужчина, представились, – сказала она. – А то нанесёте увечья и знать не буду, кому обязана.

– Пискунов, – представился Пискунов. – Альфред Владиславович.

– Иностранец? – и лазерный луч надежды высветил женщину изнутри не хуже рентгена.

– Помилуйте, какой же я иностранец! – с ненужной поспешностью открестился Пискунов. – Мой дед, тоже Альфред и тоже Владимирович, служил в «Совкабеле».

– Все вы кобели, – вздохнула женщина, – так что нечего сваливать на предка.

– Не кобель, а кабель… Слово хоть инородное, а применение  отечественное, полезное. В школе какая у вас была отметка по физике?

– По физике? – переспросила женщина, и Пискунов догадался, что слово слышит она впервые.

– Так я и предполагал, – качнул макушкой Пискарёв. – Женское образование такой же миф, как и баечка об адамовом ребре.

Женщина, в свою очередь, подводила итог собственным наблюдениям: «Видать, умный, да с нашей сестрой — дурак. Я замерзла от ожидания, а он мне какой-то физикой в нос тычет». Не сомневаясь, что деньги в сумочке уцелеют, она старалась угадать, какой предел нравственности поставил себе Пискунов. В её сердце, помимо воли, шевельнулась сороконожка презрения.

– Лады, – сказала она. – Раз новостей больше нет, мне пора.

– Больше не увидимся? – испугался Пискунов.

– Вам-то зачем?

– Одинокий мужчина желает познакомиться.

– И жениться?

– Кому я интересен… Да и женщины грубы, нетактичны, нетерпеливы… Им деньгу подавай. /Это всё обо мне, покраснела женщина, стыдясь себя и восхищаясь проницательностью Пискунова!/, а где взять, не указывают. Я бы с радостью заработал, но кому надобен художник, гонимый и непризнанный. Натурщицу не имею возможности пригласить. За то, что разденутся, требуют столько, что поневоле предпочтёшь игру воображения.

– Выходит, натурщица нужна, – догадалась женщина.

– Не только, жена, конечно, тоже. Но разве можно иметь  сразу всё…

– Далеко живёте?

– Близко, как раз идём по направлению моей берлоги.

– Может, заглянем? Никогда не видела, как устраиваются на этом свете художники. Может, поесть  чего купить?

Не дожидаясь согласия, женщина вошла в магазин. Пока Пискунов ел, она разделась, радуясь мысли, что служит настоящему искусству.

КАЖДОМУ СВОЁ

По причине отсутствия домов  терпимости Машка Скуратова, соседка, привела «гостя» домой.

У меня дети: Федька — пяти, а Ольке — двенадцать.

Ольке, засранке, всё интересно. Я ей: «Куда морду прёшь»! А она, сморчок, подымет глазища, безоблачные, как  чисто вымытая кастрюля, и ни полслова в ответ.

Федька, лопух, прибегает: «Мамка, тётка Маша разделась голяком. Я в замок подглядел. А дядька, который её щупает.  Век воли не видать»!

Весь в прошлого отца: тому побожиться, что в душу плюнуть. Огрела Федьку по затылку суповой ложкой, а он в рёв. Машка, спохватясь, вбегает. Одна сиська халатиком скособоченным прикрыта, а другая, — как орден на солнце блестит. Узнав причину, тьфукает: «Пожар, думала»!

Спустя слышим, «гость» к выходу пробирается. К ужину Машка явилась, как встрёпанная: «Пожрать найдётся»? 

– А гость, чего не накормил? – спрашиваю.

– Да какой он гость, ерды-берды! – Машка, значит.— Никитка Говорков, из фирменного начальства. Уволить могут на раз, вот и…

– Дура ты, Машка.

– Объегорит, зарежу!

 – Чем, – смеюсь, – уж не ножичком ли для разверзательной бумаги?

Поевши, уселись глядеть по телику хит-парад, видать, названный так потому, что много хитрых баб задействовано. А тут ещё Машкина нелюбимая заноза-распутная на экран выпрыгнула: копытца остренькие, мордочка лисья, а юбчонка у самого носика, вроде вуальки.

– Может,– строю предположение, – случайно задралась?

– Это она в телевизор случайно заскочила, – Машка, значит, – а остальное у ней заранее.

– Я бы тоже так хотела, – ожила Олька.

– Где их такому вихлянию обучают, – задумалась я.

– Нигде. Нету таких спецов. У них, стервоз, само собой получается.

– Не верю, – это я в пику Машке. – Распутную, видать, обучили.

– Без учителей не обошлось, - подумав, соглашается Машка.

Ночью разбудилась. Прислушалась. Вроде Олька всхлипывает. «Ты чего»? – к ней. – «Ничего».

«Отвечай, коли мать интересуется»! — «Скучно  живём». — «Веселья захотелось. Распутинке завидуешь»? — «Да ну её»! — «Тогда чего»? — «Хочу как тётка Маша, чтоб к нам гости приходили».

« Ну, Машка, развращаешь, – взбеленилась я. – Приведёшь ещё кого при детях, не погляжу, с чужой ли фирмы΄ или совместного с тобой предприятия, опозорю»!

Борис  Иоселевич

ВЛЮБЛЁННЫЕ В СВОЁ ТЕЛО - 2

ВЛЮБЛЁННЫЕ В СВОЕ ТЕЛО — 2

БАЛ В ОПЕРЕ

               Я назвал так заключительную часть очерка о проституции во Франции 17-18 веков потому, что для женщин этой профессии гулянья, балы, маскарады были естественной формой их обитания, поскольку в угаре веселья проще было совратить богача, а ещё лучше — впервые попавшего в Париж богатого, но наивного молодого иностранца, а мадмуазелям попроще и поленивее — обрести временного дружка, проку от которого чуть, но с которым лучше, чем в полном одиночестве. Это последнее соображение относилось в особенности к парижским гризеткам, работницам, безумно долгую неделю корпящим в частных пошивочных мастерских и желающих в свой единственный выходной  «сделать себе красиво». И такую «красивость» им, в первую очередь, обеспечивал бал-маскарад в парижской Опере, побывать на котором считалось делом чести для лиц обоего пола.

               Парижские острословы утверждали, что надобно иметь мало ума, чтобы не проявить его под маской. Трудно сказать, насколько такого рода категоричность могла быть отнесена ко всем женщинам без изъятия, но следует помнить, что балы эти посещались и благородными дамами, желавшими «расслабиться», да и  сама Мария-Антуанетта, случалось, «роняла» свои  королевские честь и достоинство ради веселья, столь необходимого пресыщенным душе и телу. А то, что в тайне… Господа, не смешите публику, тем более такую искушённую, как парижская. Как говаривали в старину, если это и была тайна, то тайна Полишинеля, как на наш лад, болтливого Петрушки. Но непреложным остаётся одно: дама в маске чувствовала себя непринуждённо и вполне раскрепощённой. И те из балов считались особенно удачными, когда на них царила страшная теснота, а то и давка. В этой опаре из человеческого порока смешивались, как сказал поэт, правда, по другому поводу, « в кучу кони, люди», в том смысле, что, окажись они в этой круговерти, вряд ли возможно было отличить одних от других. Прибавьте к сказанному, что всё, как током, пронизывалось вожделением, отдаться коему было единственным желанием участников действа, с той лишь разницей, что одна сторона подсчитывала барыши, а другая — подводила итоги тратам.

               В такой обстановке женщинам в масках было полное раздолье. Опьяневшие от множества полуобнажённых женских тел, мужчины вряд ли были способны отличить красотку от дурнушки. Ловкий взгляд в вырезе маски казался столь обольстительным, что монеты со звоном летели в подставленную пороком кружку, а общая сумма добытого определялась удачей и случаем, так что одна покидала любовные игрища с горстью золотых монет, тогда как другая — довольствовалась несколькими серебряными, взамен поднятых в театральном закутке выше головы кринолинов.

               Даже те из мужчин, которые в силу возраста ничего не ждали от женщин и которые на таких увеселениях чувствовали себя «чужими среди своих и не своими среди чужих», всё же не упускали случая побывать на бале, чтобы иметь возможность прихвастнуть: «Вчера, на маскараде, женщины едва не задушили меня»… Подразумевая, надо полагать, не объятия, а толкотню.

               Но кроме откровенного, видимого невооружённым глазом, разврата, во Франции существовали и скрытые его формы, когда женщина, официально не являясь жрицей любви, в то же время весьма далека от общепризнанных норм добродетели. От своих поклонников она принимала не плату /Боже упаси!/, а «подарки», разумеется, дорогие, что выглядело куда пристойнее и даже позволяло очаровательнице со всех доступных ей амвонов хулить продажную любовь, тем самым как бы отмывая себя от возможных подозрений. 

               Считалось, что французские монархи, вплоть до самого страдательного среди них незлобивого Людовика 16-го, к тому же неблагополучного в сексуальном смысле, нарочно старались развратить свой народ, поскольку расслабленные сладострастием умы легче держать в повиновении. Насколько правдоподобна эта версия, судить не нам. В роли экспертов могли бы сойти нынешние профессиональные промыватели мозгов. Но то, что Франция вообще, а Париж в частности, считались законодателями мод в любви вплоть до новейшего времени, никем не подвергается сомнению. Больше того, беспристрастные /хотя точнее было бы сказать наоборот — весьма и весьма пристрастные/ наблюдатели как Хемингуэй и Маяковский пропели такие гимны Парижу, какими не удостаивались самые красивые женщины, встречавшиеся на их жизненном и творческом пути. 

Борис  Иоселевич

ВЛЮБЛЁННЫЕ В СВОЁ ТЕЛО

«ВЛЮБЛЁННЫЕ  В  СВОЁ  ТЕЛО»

/о проституции во Франции в 17-18 веках/

О, ПАРИЖ!

               В Париже, этой всемирно признанной столице порока / по крайней мере, в то время, о котором речь/ умели говорить изящно о самых неблаговидных вещах. Сказывалась, повидимому, неистощимая галльская галантность. Во всяком случае, никто, кроме французов, не додумался назвать представительниц первой древнейшей профессии — куртизанок, содержанок, кокоток, публичных женщин /сравните с публичными ораторами/ — « влюблёнными в своё тело».

               По сути, легкомысленные и безалаберные во всём, что касается продажной любви, французы 17-18 веков тем не менее строго регламентировали порок и спутать его «жрицу» с порядочной женщиной было так же невозможно, как герцогиню с мещанкой. Объяснялось это тем, что в Париже, а говоря о Франции того времени следует подразумевать в первую очередь Париж, женщины «лёгкого поведения» /ещё один пример словесной французской утончённости/ составляли целую армию, что-то около тридцати тысяч «рекрутов», которая делала погоду не только, как мы теперь говорим, в порнобизнесе, но прямо или косвенно влияла на социальную и политическую жизнь страны.

               По расчётам  сведущих лиц, французы тратили на распутство пятьдесят миллионов ливров в год, тогда как расходы на благотворительность не превышали и трёх миллионов. «Эти огромные деньги, – писал современник, – идут на модисток, ювелиров, парикмахеров наёмные экипажи, меблированные комнаты и прочее. Бесчисленное количество всякого рода ремёсел существовало только благодаря быстрому обороту денег, поддерживаемому развратом. Даже скупец тащит из сундука золото, чтобы оплатить юные прелести, которые подчинила ему нужда. Присущая ему страсть побеждена другой, ещё более могущественной. Ему жалко золота, он плачет, но золото его утекло».

               Для многих молодых девушек разврат был единственным спасением от нищеты и даже голодной смерти, хотя это вовсе не означало, что спасение было абсолютным. Сделавшись уличной проституткой, девушка оказывалась на самой низкой ступени в иерархии продающих своё тело, с одной стороны, за ничтожную плату, а с другой — превращалась в безропотную жертву полицейского произвола, характерного той изощрённой жестокостью, на которую способна только полиция.

               Полиция накладывала на проституток контрибуцию, порой явно непосильную для их тощего кошелька, да и сами полицейские чины не прочь были «попользоваться насчёт клубнички», принуждая несчастных девушек к удовлетворению своих прихотей, разумеется,  безвозмездно, а потом могли ещё арестовать.  Таких, особенно обездоленных, терпеливо дожидалась тюрьма Сен-Мартен, где в последнюю пятницу каждого месяца творился суд скорый и неправый, решение которого они обязаны были выслушивать стоя на коленях, после чего их переправляли в тюрьму Сельпетриер. Для перевозки применялись открытые повозки, в которых их везли стоя, под любопытными взглядами парижского люда, осыпавшего их ругательствами и оскорблениями. Только самые обеспеченные из женщин, так называемые ШИКАРНЫЕ или МАТРОНЫ, подкупом добивались разрешения быть перевезёнными в закрытых повозках.

               Но и тюрьма в Сельпетриер оказывалась для многих не конечной, а лишь промежуточной целью  «путешествия».  Здесь происходило отсеивание «овец от козлищ». Заражённые дурными болезнями попадали в тюрьму Бисетр, где выживали немногие. Остальные, отбыв сроки, выходили на свободу, чтобы спустя короткое время повторить описанный выше путь. К тому же, начиная с 1699 года, французское правительство предприняло энергичные меры, дабы заселить территорию Мексиканского залива, захваченного Францией и названную в честь Людовика 14-го Луизианой. Туда-то и ссылали в принудительном порядке юношей и девушек предосудительного поведения.

               Вот одно из описаний, подтверждающий этот факт, неоднократно встречающееся в литературе: «Утром 18 сентября 1719 года в церкви Сен-Мартен де Шан, в Париже, было обвенчано сто восемьдесят девушек и столько же юношей, взятых из тюрьмы этого прихода, равно как из других парижских тюрем.  Несчастным девушкам было предложено выбрать себе мужей среди большого числа юношей. После свершения обряда их сковали попарно, мужа и жену, и отправили в дорогу в сопровождении трёх тележек с поклажей, предназначавшихся для того, чтобы дать возможность людям время от времени отдыхать, а также на случай болезни. Партию конвоируют двадцать солдат до Лярошели, а оттуда они будут направлены на Миссисипи в надежде на лучшее будущее.  Однако вскоре колониальные власти стали возражать против присылки в колонии публичных женщин, ибо « распутные девушки, переселённые на Миссисипи и в другие колонии, причиняли там великие беспорядки своим развратом и дурными болезнями, что принесло большой ущерб торговле и делам»…

КУРТИЗАНКИ, СОДЕРЖАНКИ, ХОРИСТКИ

               Однако в проституции, как в обществе в целом, существовали привилегированные, три главных разновидности которых и вынесены в подзаголовок. Дамы, коих именовали куртизанками, находились на противоположном полюсе проституции. Это были женщины, продававшие себя по самой высокой цене. Не то, чтобы они отличались красотой от продававшихся за гроши. Скорее следует вести речь об удаче, улыбке судьбы, ловкости и определённой доле ума, столь рознящих женщин, преследующих одну и ту же цель.

Некоторые куртизанки зарабатывали… Впрочем, когда речь шла о куртизанках, в пору было считать не заработанное ими, а потраченное. Ибо траты их были воистину безмерны. От ста  до трёхсот тысяч ливров в год, таков был их расход, что сопоставимо с нынешними несколькими сотнями миллионов долларов, а то и евро. С куртизанками знались известные литераторы, художники, музыканты, актёры, политики и банкиры. Со временем эти дамы приобретали определённый и вполне достаточный вес, чтобы влиять на жизнь страны не впрямую, конечно, а через своих содержателей. Их превозносили в стихах и романах, наиболее известный из которых — «Дама с камелиями» Александра Дюма-сына, созданный, правда, уже в 19 веке.

Но в памяти потомков остались не только литературные персонажи. Были имена да ещё какие! Хотя бы известная всей Франции Клерон, которую братья Гонкуры назвали «величайшей художницей любви в 18 веке». Её примеру стремились следовать тысячи и тысячи девушек и молодых женщин. Сама Клерон говорила о себе: «Чтобы обрести большее очарование, я читала назидательную и забавную литературу. Брантом и Элоиза украсили её тысячью милых вещиц, изысканными картинками, которые услаждали мой взор, и я с нетерпением ждала, когда смогу применить эти позы».

               А уж какие «позы» применяла её предшественница Нинон де Ланкло можно лишь догадываться. Только неумолимые годы вынудили её покончить с ремеслом, принесшим ей неувядаемую славу. Литературный портрет Нинон, исполненный известным Сен-Симоном, чьи мемуары, к сожалению, никогда полностью не публиковавшиеся на русском языке, можно считать шедевром жанра, я бы с удовольствием воспроизвёл без купюр, чтобы читатели вместе со мной разделили восхищение, как мастерством автора, так и обаянием его героини. Увы, на пространстве это статьи ему не нашлось места, так что ограничусь несколькими отрывками, представляющими особый интерес:

               «М-ль Ланкло стала новым примером тому, как может торжествовать порок, подкреплённый разумом и искупаемый известной долей добродетели». 

               «У Нинон никогда не было больше одного любовника разом, зато всегда толпа поклонников, и стоило тому, кто пользовался её благосклонностью, ей прискучить, она тут же откровенно ему об этом объявляла и брала на его место следующего».

              

«Дружбу с нею водили самые искушённые и самые благовоспитанные придворные, быть принятым у неё вошло в моду, многие стремились к этому ради связей, которые можно было завести в её салоне».

               «Её беседа была само остроумие, речи очаровательны и можно сказать, что, за ничтожным исключением, она была воплощением добродетели и подлинной порядочности».

              

И всё-таки Нинон де Ланкло была исключением из общего правила. Как писал один умный наблюдатель нравов, куртизанок  «можно принять за самок царедворцев. Они обладают теми же пороками, прибегают к тем же хитростям и тем же средствам, ремесло их так же неприятно и утомительно, и они так же ненасытны, как и их покровители. Словом, между ними существует большее сходство, чем между самками и самцами многих зверей».

               Ещё один вид женщин, простите за каламбур, «лёгкого наведения» составлял как бы промежуточное звено между «грязным» сексом /публичные женщины/ и «белым» сексом / куртизанки/. Их называли содержанками. О них говорили: «Они имеют любовника, который им платит и над которым они смеются, и ещё другого, которому платят в свою очередь и ради которого делают массу глупостей». Обычно содержанки кончали свою карьеру замужеством, ибо, прикопив изрядную сумму, становились лакомым кусочком для женихов, обречённых в силу собственной бездарности на ничтожество и прозябание». 

              

               Но существовала ещё одна категория женщин такого рода, об известности которых немало постарались Бальзак и Золя, — оперные хористки, а шире — актрисы. Попасть в их сплочённые, не очень охотно размыкающиеся ряды, стремились даже девушки из обеспеченных семейств. Объяснялось это тем, что в таких семьях девушка, вплоть до замужества, была существом бесправным, даже простой выход из дома сопровождался целым рядом препятствий, но ещё хуже было тем из них, кого родители отдавали на воспитание в монастырь. Поступление в хористки моментально освобождало девушку от родительской власти, а проявив изрядную ловкость, она становилась обеспеченной и даже богатой. И когда такая хористка, увешанная бриллиантами, как призовая лошадь медалями, появлялась «на людях», никому и в голову не приходило, что она занимается тем же ремеслом, что и её менее удачливые товарки. Но обычно, высоко вознесшись, она так же низко падала и часто умирала на чердаке, забытая всеми, кроме кредиторов.

               Однако порок, поскольку речь именно о нём, не может быть только назван без того, чтобы указать на его привлекательные стороны. А привлекает он, главным образом, своей театральностью, поскольку все эти женщины в той или иной мере являются участницами огромного и красочного действа, которое в прямом и в переносном смысле обозначим, как…

/ окончание следует /

Борис Иоселевич

ТАЛИСМАН

ТАЛИСМАН

                                                                              Давайте же посмотрим, какие отрицательные

дела бывают у нас на любовном фронте, и, так сказать,
железной метлой сатиры подметём то, что ещё  можно подмести.                                        

                Михаил Зощенко

                Знавал я одного трижды женатого. Обыкновенно женятся трижды только в анекдотах, и очень похожее на анекдот произошло с Федей  Кочерыжкиным.

                Чтобы было понятно, скажу: ему не везло с женщинами. Может вид у него был дурацкий, что им казалось возможным его обманывать, а может у них был авантюрный характер, проявить который без последствий считали возможным именно с Федей.

                Ещё когда он был совсем несмышлёныш и мужчин от женщин отличал только по запаху, произошло то, что увидел он в кино одну актрису, уже тогда довольно значительно старую, влюбился в неё без памяти, о чём дал ей знать специальным  любовным письмом, как принято теперь говорить, личным посланием.

                Написал и написал. Молодость берёт своё даже в таких исключительных случаях, как Федина влюблённость, и через, примерно, год стал забывать эфемерное киношное создание, пока окончательно не стёрлось из его неустойчивой памяти.

                И вот Федя женится и остаётся с глазу на глаз с молодой нетерпеливой женой. До этого случая он никогда прежде наедине с женщинами не встречался, а потому от волнения включил телевизор. А там его ждала передача «Интимные встречи с иностранцами» во главе с нашим известным режиссёром, взявшим за манеру рыскать по белу свету в поисках знаменитостей с непреукрашенным прошлым и, хватая их за полу, допытываться у них, что, как и почему.

                На  сей раз выдающийся соотечественник беседовал со старой, до дряхлости, леди, которая, судя по всему, сама себя вспоминала с трудом, и было неясно, с помощью каких технических ухищрений всё ещё сохраняет вертикальное положение.

                Вы спросите, что Феде до этой древности, когда рядом невообразимо прекрасное создание нетерпеливо бьёт серебряными копытцами, а, вместо счастливой улыбки, покусывает губки и косится на телевизор, как на врага народа. Между тем, Феде почудилось, что он уже где-то встречался с этой мумией, а, сказать точнее, памятником архитектуры неизвестно какого времени. И припомнил свою первую глупую любовь. А тут ещё популярный режиссёр, как нарочно, подливает масла в огонь, интересуясь: «А скажите, уважаемая, вот вы много годков тому покинули свою прежнюю родину, забыли, можно сказать, города и веси, но что-нибудь интимное осталось от неё в вашей памяти»?

                И произошло невероятное. Старая крепость ожила, приосанилась и пальнула из единственной, не до конца проржавевшей пушки: «Как же, как же! И не что-нибудь, а самое сокровенное моё чувство, герой которого неизвестный мне Кочерыжкин Федя, написавший такое письмо, которое не получала от самых знаменитых своих поклонников, а потому не вытравят из памяти ни болезнь, именуемая амнезией, ни летальный исход. Я долго хранила у себя на груди письмо Феди в качестве талисмана, но с возрастом, из-за плоскогрудия, делать это становилось всё труднее, и однажды оно предательским образом соскользнуло и выпало, незамеченное мною. Пользуюсь случаем, обратиться к нашедшему возвратить его адресату с большой для себя прибылью. Но я всё равно запомнила его так, как если бы прочитала вчера.  И если Федя меня слышит, передаю ему пламенный привет и наилучшие пожелания в личной жизни».

                Растратив под непосильным бременем воспоминаний остатки старческих сил, она исчезла с экрана, оставив Федю один на один с изрядно рассвирепевшей супругой, которая, не вкусив ожидаемых радостей, швырнула в него телевизор, произнеся: «Ах, вот как! Пока пел мне о любви, сам в это время сношался с какой-то старухой, каковую выдворили за пределы, чтобы не совращала население внешним видом. Стыдись! Как ты мог променять моё молодое, трепетное тело на её паршивую валюту»!

                И ушла к маме. Чего не сотворит женщина в гордости и отчаянии. А Федя, погоревав, понял, что клин вышибают топором, присмотрел себе новую подругу жизни, но, во избежание нежелательных осложнений, сразу признался в первой своей любви, завершившейся такой романтической неудачей.

                Новая жена разрыдалась и в состоянии агонии говорит: «Развожусь я с тобой. Я простая незаметная девушка, не манекенщица даже, а тебя любят артистки. Польстившись на их знаменитость, ты меня бросишь посреди беременности или какого-нибудь сеанса кино по телевизору». И сколько ни клялся Федя в безоговорочной преданности и верности до гроба, ни на какие блага не поддалась.

                И вот третья по счёту жена, выслушав от Феди исповедь уже известного нам содержания, обсмеяла молодожёна, как общественность — хвастливого рыбака. «Ты, – сказала третья, – поглядел бы на себя моими глазами. За такого не только актёрка, вахтёрша не пойдёт. Я же согласилась исключительно из-за твоей жилплощади, каковую, после развода, надеюсь заполучить судебным образом за материальный ущерб и душевную травму».

                Обозлилась до откровенности. А сейчас Федя, разбираясь в суде, подыскивает подходящий вариант, четвёртый по счёту. Теперь у него на примете секретарь суда, которая, когда он появляется, смотрит на него внимательно и, как ему кажется, сочувственно. Его оптимизм держится на том, что если скрыть от новой претендентки прошлое, изгнав при этом телевизор, то может рассчитывать на доступное простому смертному семейное благополучие.

                Результаты его усилий мне пока неизвестны, но лично я за то, чтобы ему, наконец, повезло.    

Борис  Иоселевич