ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА - 16

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА – 16

или НОВЫЙ ДЕКАМЕРОН

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 16

ТОЛК ХОТЬ ЕСТЬ, ДА В ТОМ ТОЛКЕ БЕС

              

               Здесь, по моему, следовало бы перевести дух, позволив повествователю расслабиться и оглядеться. Снежным комом накатывающиеся события не всегда соразмерны с возможностями рассказчика, и без того сомнительными, придать им стройность и внешние признаки правдоподобия. В такой толчее, трудно не сбиться с пути, пробираясь нехожеными сюжетным тропам. А, значит, не обойтись без ловкости первопроходца и удачливости авантюриста. 

               Как показывает опыт, попытка отложить «на потом» то, что отлагательству не подлежит, приведёт к потере контроля над персонажами. Едва учуяв слабину авторского воображения, персонажи разбредутся по другим литературным сусекам, и снова собрать их воедино занятие не менее безнадёжное, чем слушателей и читателей. Поэтому, позволив рассказчику промочить горло очередным стаканом вина, следует, как можно скорее, вернуть его в рабочее состояние, напомнив, кстати, что самое время сосредоточиться на интриге, в которую супруги Бульони / Клаудио и Анна / нежданно-негаданно были вовлечены несдержанными эмоциями их дочери Агнесс.

В этом случае, как и прежде, хлопоты и заботу о дочери взвалил на себя отец. Профессиональные навыки юриста и родительская сентиментальность объединились в желании спасти репутацию семьи, напрямую связанную с его, откровенно наполеоновскими, планами на будущее.  С Анной всё обстояло сложнее. Подчёркнутое желание Агнесс держаться как можно дальше от материнских ласк и объятий, вызывало ответную реакцию, но только на первых порах. Легкоранимая и легкоувлекающаяся, Анна интуитивно избегала всего, что угрожало её спокойствию. А если не удавалось, очертя голову устремлялась в омут увлечений, не всегда удовлетворяющих тело, но заменяющих душе успокоительные таблетки. Памятуя, надо полагать, немудрёную народную примету, оставшуюся зарубкой в памяти, не  поднимать того, что тяжело нести. Зато чутко реагировала на всё, кажущееся подозрительным, в отношениях мужа и его падчерицы. Это была не ревность, а нечто другое: непривычное, непонятное, а потому оскорбительное. Но тут же опоминалась при мысли об Эдуардо Виттали, объятия которого не оказались бы менее сладкими, даже будь он её пасынком.

Выбор мужем зятя подкосил её основательно. Смириться с потерей дочери, куда ни шло, но любовника?! Словечко «предатель», не сходившее с её уст наедине с подушкой, постепенно сделалось синонимом мужа. Хотя, глядя со стороны, ничего, кроме понимающей усмешки, такое определение в себе не заключало. Но взгляды постороннего, и находящегося в гуще событий, не сопоставимы. Не оставалось ничего другого, как противопоставить очевидной несправедливости сдержанность в проявлении чувств, притом, что вынужденное их сокрытие, лишь усиливало остроту ощущений. И, как ни странно, укрепляло в ней протест, обязывающий к осторожной предусмотрительности в его проявлениях. Не сказать поумнела, но обзавелась той долей практической смекалки, которая заменяет женщинам ум. Обмолвка о подозрительном интересе мужа к падчерице, в горячке сорвавшаяся с языка, больше не повторилась, но поскольку оказались задетыми не только материнские, но и женские чувства, подозрительность обострилась до такой степени, что превратилась  в ясновидение. И то, что муж, в неуместном рвении, вторгся, пусть и неосознанно, в пределы её влияния, превращало его во врага, недостойного не только прощения, но и обыкновенной снисходительности.

               Но пока заботы синьора Бульони не пересекались с тревогами жены.  Слишком важен был предстоящий разговор с Агнесс, усугубляемый полной к нему неготовностью и потому оказавшийся самым тяжким испытанием в его адвокатской карьере. С чего начать и чем закончить? Как в совершенно новой ситуации найти нужный тон, дабы не вызвать озлобленное сопротивление, уже однажды проявившееся  в истории с первым её любовником голодранцем Сильвано? Это директриса колледжа могла, не чинясь, назвать свою ученицу проституткой, что не делает чести официальному лицу, и тем более не может быть рекомендовано родителям, если не хотят однажды и навсегда обречь себя на бездетность при живом ребёнке. Столь же бесперспективной выглядела попытка разыграть удивление: как, мол, подобное могло произойти с девушкой, перед глазами которой неувядающий пример очевидной честности и неочевидного благородства? И хотя возможность использовать собственную репутацию всегда под рукой, растерявшихся перед сложностью задачи родителей, к чести синьора Бульони, обошёл, хотя и не без внутреннего сопротивления, казавшуюся спасительной приманку.

               Где же выход? Даже, когда хватаешься за соломинку, иногда удаётся выплыть. Если, конечно, повезёт. Синьор Бульони весьма кстати припомнил недавно прочитанный на досуге рассказ Эдгара По «Похищенное письмо», к творчеству которого обычно обращался за вдохновением перед решением, то и дело возникающих, казалось бы, нерешаемых проблем. Такого рода, построенные на дедукции, расследования привлекали его тем, что расширяли, применительно к его адвокатской практике, мысленное пространство.

               В нём исследовался поиск похищенного предмета, сначала неудачный именно потому, что, во-первых, оказался слишком прямолинейным, а во-вторых, подразумевал ту же прямолинейность в воре. И только, когда за дело взялся обладатель свежего и неординарного взгляда на ситуацию, письмо удалось найти способом совершенно простым и ясным.

               Синьор Бульони осознал, что стоит перед такой же проблемой. Неординарность случившегося требует столь же неординарного подхода. Агнесс следует не просто поразить и удивить, а ошеломить. Вызвать в ней растерянность, а когда соберётся с мыслями, разговор уже начатый, не сможет, а, возможно, не захочет прервать. Как говорили древние: постигнуть непохожее непохожим.

               Но чем удивить девушку, ставшую женщиной не по закону, придуманному людьми, а по зову природы, прошедшую через множество рук и, значит, достаточно опытную, чтобы сориентироваться в любых обстоятельствах? Как ни бился над этой задачей, ничего стоящего не приходило в голову. И только, когда Агнесс появилась на пороге кабинета, начал с того, с чего следовало начать, несмотря на видимую свою неготовность.

               – Входи, Агнесс, присаживайся и оставь свою настороженность за дверью. У меня к тебе несколько вопросов важных для меня, как юриста, – он помолчал, как если бы подбирал нужное слово, – и отца.

               Агнесс, изготовившаяся к обороне, вдруг сообразила, что на неё никто не собирается нападать.

               – Я предпочитаю не отвечать на вопросы, требующие от меня больше, чем могу сказать, – справедливо предполагая в услышанном ловушку, но, не понимая, её сути, огрызнулась Агнесс.

               – Разумеется, дорогая, я не заставлю тебя свидетельствовать против себя самой. Юридические законы действительны не только в судопроизводстве. А потому  не сомневаюсь, что буду правильно понят. Как не сомневаюсь и в том, что смогу заслужить твоё доверие. А пока хочу лишь уточнить сказанное. В моей практике нередко случаются женщины, запутавшиеся в любовных историях до такой степени, что без помощи адвоката не обойтись. И, чтобы спасти их, важно понять психологию подзащитной. Но искренность не из числа женских добродетелей, а потому приходится довольствоваться не конкретикой, а собственными изысками, не всегда убедительными для судей и присяжных.  Не хочу, чтобы нечто подобное произошло между нами.

               – Но я не нуждаюсь в защите.

               – Ошибаешься. Все мы, правые и виноватые, нуждаемся в защите. А для этого считаю не бесполезным уяснить логику твоих поступков. Избавь меня от необходимости угадывать, если не хочешь обречь на действия вслепую.

               Агнесс всё ещё не понимала, к чему клонит отец, спокойный тон которого сбивал её с толку. Ожидание грома и молний, сменившееся шорохом опадающих осенних листьев, вызвало в ней, объяснению не подлежащее, раздражение.

               – Неужели ты думаешь, что я поведусь на такую глупую приманку? – не скрывая насмешки, поинтересовалась Агнесс. – Противника следует уважать.

               – Противника? Густо берёшь, дорогая, если думаешь, что мы с тобой противники. Но будь я и впрямь тем, кем являюсь в твоём мнении, требую уважительного отношения к себе.

               – Я всегда тебя уважала, и моё отношение не изменилось. 

               –  Ой, ли! Тогда почему, мы тратим время на, никому не нужные, препирательства, – спокойно отпарировал он, едва сдерживаясь, чтобы не оказаться более резким, чем следовало. – Повторюсь, нам необходимо взаимное доверие, а обманом его не завоюешь.              

               – Право, папа, ты загнал меня в тупик, – Агнесс прибегла к смирению, отразившемуся в печальном взгляде и тембре голоса.  

               – Мы оба в тупике, и единственно возможный способ выйти из него, честное и открытое взаимопонимание. В ситуации, когда каждая минута дорога,  ничего другого не остаётся, как отделить нужные мысли от ненужных слов, дабы не упустить возможность во всём разобраться.

               – Странно всё это.

               – Почему?

               – Потому, что у меня нет оснований не проявлять к тебе доверия, но ровно так же нет оснований доверять.

               – Уже семнадцать лет нашему с тобой знакомству, и за это время могла бы придти к определённым выводам.

               – До сих пор наши отношения находились в чётко очерченных границах, меня вполне устраивающих. Но после всего случившегося…

               – Согласен. Случилось нечто, в прежние границы не укладывающееся. А потому следует исходить из этого печального факта, а не заниматься самозаморочками.

               – Значит, появилась необходимость меня прилюдно защищать?

               – А как ты думала? Поставщиков слайдов твоими друзьями не назовёшь. И необходимость тебя защитить, с меня никто не снимал.

               – Неужели так серьёзно?

               – Святая наивность или притворство? И то и другое, более чем неуместно. Тебя могут выгнать из колледжа, и для этого у них есть все основания.

               – И чёрт с ним, с колледжем! Я ведь выхожу замуж.

               –  Как быть с учёбой, предстоит обдумать, а свадьбу ускорить.

– Бедный папа, сколько тебе со мной хлопот.

               – Поэтому надеюсь на твою помощь. Я должен знать всё, чтобы за поворотом меня не подстерегала неожиданность.

               – Я всё-таки предпочла бы маму. 

              

               – Постарайся меня понять, как я понимаю тебя. Мама слишком эмоциональна, а в твоём, то есть в нашем с тобой, случае решающим фактором окажется именно хладнокровие. И тратить время на смущение, пустая затея. Ты не девственница, а я тебе не чужой.

               – Именно это я имею в виду. С чужим, пусть и мужчиной, мне было бы легче разговаривать.

               – Легко не значит правильно.

               – Неужели так безнадёжно?

               – Безнадёжна только смерть, но наш с тобой случай  почти приблизился к последнему шагу.

               – Вмешиваться в мою жизнь никто не имеет права. Если я что-то делаю не так, не означает, что каждый, кому ни лень, может заняться исправлением моих ошибок.

               – Я не каждый, согласись. А другие, не без удовольствия будут заниматься именно тем, чего больше всего опасаешься. Мы на виду. И каждая наша оплошность, соблазнительный предлог, использовать который постараются в полной мере.

               – Если я чего-то страшусь, так это, увидеть тебя в толпе осуждающих.

               – Мое отношение к тебе сложно, но в толпе, о которой ты говоришь, меня нет.

               – И всё же я не хочу…

               – Не хочешь?

               – Скажу точнее, не могу. Это всё равно, как раздеться перед тобой.

               – Но перед врачом ты бы разделась? Представь себе, я не отец, а врач. И, в данный конкретный момент, таковым являюсь. Да, это больно, даже стыдно, но спасение не в прикрытии стыда, а в операции.

               Собственные доводы, казавшиеся неотразимыми, напоминали синьору Бульони недавний разговор с комиссаром полиции нравов Руди Лаурини, смущавший необходимостью  разыгрывать перед Агнесс плохую копию хорошего оригинала. Пользоваться приходилось тем, что под рукой, коль скоро обстоятельства не оставляли времени для размышлений. Но, при этом, привносил в ситуацию и нечто личное. Куда лучше, чем сама Агнесс, ориентируясь в её душевной неразберихе, терпеливо преодолевал затянувшимся молчанием не остывающее напряжение, долженствующее, по его расчётам, если не сломить, то хотя бы ослабить ее волю. Не отрекаясь от волнующей мысли, что испытывает при этом ощущения, мало похожие на отцовские.

               Что же до чувств, обуревающих Агнесс, все они бесконтрольно отображались на её лице, то красном, почти пунцовом, то бледном до белизны чистого листа, на котором душевными каракулями уже написано то, в чём пока не хватало мужества признаться.

               И вдруг её прорвало. Слова, лившиеся потоком, без соблюдения элементарных правил синтаксиса, казалось, наскакивали одно на другое, затемняя смысл, совершенно неуловимый для случайного слушателя, но синьор Бульони таковым не был, а потому, именно в неупорядочности находил те важные для него подробности, которые в спокойном разговоре никогда бы не выплеснулись наружу. Такие признания не часто произносятся на исповеди у подножия божьей матери, ибо относятся не к исповеданию веры, но чувств, пред которыми вера всего лишь яичная скорлупа, прикрывающая суть.

               Казалось, Агнесс никогда не остановится, но в этом не было необходимости. Каждой клеточкой своего существа синьор Бульони впитывал услышанное, осознавая, что весь его сексуальный опыт, предмет гордости и бахвальства, не стоит выеденного яйца перед тем, что успела приобрести и освоить семнадцатилетняя пигалица, и не только сделать своим достоянием, но и открыть ему глаза, на то, что считал далёкой целью, так до конца и не освоенной.

               Поддавшись её волнению, он обошёл письменный стол, разделяющий их, протянул к ней руки, и она упала в его объятия, как падает уставший путник на неудобное, но спасительное ложе, оказавшееся необходимым  для его слабых сил.

                

               – Будет, будет, – бормотал он, вытирая тыльной стороной руки её, заплывшие в слезах глаза. – Успокойся, успокойся, всё будет хорошо.

               А сам таял в блаженстве, никогда прежде не ощущаемом и воспринимаемом с такой ясностью, как в эти минуты. И при этом задержался на мысли, никому, кроме адвоката, не могшей придти в голову даже в бреду: то, что сейчас происходит, дороже самого дорогого гонорара, когда либо заработанного им прежде, и, наверняка, в будущем. А, значит, должен, во что бы то ни стало, его оправдать.

               Борис Иоселевич

/ продолжение следует /

РАССКАЗЫ, НАВЕЯННЫЕ ЧАПЕКОМ - 2

РАССКАЗЫ,

НАВЕЯННЫЕ КАРЕЛОМ ЧАПЕКОМ

/ окончание /

БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЙ БАЛ

               Нет ничего проще, чем обмануть женщину. А если, к тому же, сама рада обманываться, в помощи ей многие видят свою благородную задачу и цель.

               Бесспорно, грубая, топорная работа здесь неуместна, хотя женщина, в особенности влюбленная, верит любой чепухе. Но опытный обманщик-сердцеед, зная, что именно на чепухе легче всего споткнуться, ведёт свою игру тонко, как партию в бильярд, и кладёт шар не в ту лузу, где ожидают его увидеть и соперник, и зрители.

               В этом смысле весьма показательна история Игнация Стручки, многолетие которой не ослабит её в моей памяти, даже в том случае, если память начнёт давать перебои, как это уже случается с сердцем.

               Припоминаю, что этот самый Стручка меньше всего походил на матерого афериста и донжуана, хотя и располагал для этого всеми данными.  Был он ловок, красив, строен, прекрасно одевался, но мягкие манеры и задумчивый взгляд делали его больше похожим на учёного или поэта, живущего в обособленном от всего человечества мире. Надо ли добавлять, что не он влюблял в себя женщин, а они влюблялись в него, а наиболее навязчивые даже умудрялись женить его на себе,  хотя, если верить его утверждениям, стремился обходиться «малой кровью», стараясь брать только то, за чем шёл, хотя не упускал возможности взять больше того, на что надеялся.


Подтверждение тому история с Геленой Суковой, одной из многих его жертв, но немногих решившихся обратиться в полицию, а когда, во исполнение долга, явился к ней, чтобы снять показания, застал в чём мать родила, ибо, в полном смысле слова была обобрана до нитки.

               Пани Сукова относилась к числу тех женщин, у которых всё в прошлом, даже будущее, хотя её пышные формы звали к любви, как взывает крепостная стена к солдатской доблести, соблазняя взять приступом. Понятно, что о моих впечатлениях пани Сукова вряд ли могла догадываться, поскольку работа следователя, требующая известного артистизма, приучает сдерживать свои чувства там, где у другого они рвутся наружу, словно пар из котла.

               По словам пани Суковой, она познакомилась с подозреваемым в ограблении на благотворительном бале для сбора средств в пользу обездоленных матерей-одиночек. На том бале Стручка был едва ли не главной достопримечательностью. Так, по крайней мере, утверждала потерпевшая, она же свидетельница. Кто он, и откуда взялся в нашем околотке, пани Сукова не знала, а спросить не решалась, опасаясь дать повод городским кумушкам, только и ждущим подходящего случая, нанести ущерб её вдовьей репутации. Поэтому вынуждена была ограничиваться наблюдениями, не подозревая того, что за ней тоже наблюдают, а наблюдатель — ни кто иной, как предмет горячей её заинтересованности.

               Короче, последовало приглашение на вальс, а там и на все последующие танцы, так что в опытных руках кавалера почувствовала себя молодой и красивой, за что и была безмерно ему благодарна. По окончании бала Стручка пошёл её провожать. Был тёплый летний вечер, незаметно перешедший в такую же ночь, равно, как иллюзии быстро переходили в надежды. Идти домой не хотелось, считая неудобным при первом же знакомстве приглашать кавалера к себе, к тому же ночью. Но судьба потворствует желаниям, а не добрым намерениям. К тому же  кавалер безумолку сыпал комплиментами, как священник цитатами из Святого Писания, чем окончательно вскружил ей голову. Головокружение перешло в лёгкий обморок с тяжёлыми последствиями, и пани Сукова, так и не решив печалиться или радоваться, вырвала у совратителя обещание поступить с ней по-джентльменски, коль скоро свершившееся не оставляет за ним пространства для манёвра, а за нею — возможности сохранить, если не уважение общества, то хотя бы своё целомудренное обличье.  

               Чутьё подсказывало пани Суковой, что следует соблюдать осторожность, но решив, что больше, чем отдала, взять с неё уже нечего, а среди претендентов на её тело, правда немногих, не было ни одного равного Стручке, решила ковать, раскалившееся до предела желание, пока не остыло.

               Слушая  незамысловатую исповедь оскорблённой и обманутой вдовицы, не уставал удивляться женской логике, противоречащей очевидному и верящей в невероятное.  Казалось бы, у неё не было другого выхода, как  метать против авантюриста громы и молнии, тогда как на самом деле готова была на компромисс в любой форме, в любое время дня и, само собой, ночи. К сожалению, для меня такой возможности не существовало, ибо в мои обязанности входила не любовь к ближнему и, следовательно, потакание чувственным прихотям обезумевшей самки, не обращавшей внимание даже на то, в каком виде предстала передо мной, а  поимка преступника. Но как? Фотографию и отпечатки пальцев он после себя не оставил, а описание, со слов потерпевшей, было столь эмоциональным, что полагаться на него следовало соблюдая все меры предосторожности и здравого смысла.

               К каким только уловкам ни прибегал я в своих попытках выйти на искомый след! И хотя время от времени меня посещали сладостные предчувствия, но неожиданные всходы, ими приносимые, почти сплошь оказывались сорняками.  Нельзя же счесть удачей два-три случая обнаружения мелких воришек, вопреки всем моим стараниям, так и не сумевших припомнить за собой никаких других компрометирующих фактов.

               И вдруг меня осенило, раз пани Сукова попалась на крючок мошенника на благотворительном бале, то не исключено, что очередную свою попытку поймать удачу, совершит там же и тем же способом. Хотя, на первый взгляд, такое предположение может показаться глупым, но все мы склонны к штампам, принесшим нам удачу. И жулики, в этом смысле, не исключение. Им лень придумывать что-то новое, если старое ещё не исчерпано до конца. Однако надеяться на следующий такой бал в нашем городке не приходилось в обозримом будущем. Тот, кто нужен мне и моей визави / прикрылась бы, что ли! / вряд ли добровольно позволит нам приблизиться к себе на достаточное для поимки расстояние. Но ведь будут другие балы в других городах, где разини, подобные пани Суковой, отдадут последнее, дабы заполучить первое, что приходит им в голову при встрече с отвечающим их вкусам мужчиной.

               Однако, когда я обратился с этой идеей к своему непосредственному начальству, меня, наверняка, заподозрили в желании пошиковать и покутить за счёт скудных сумм, выделяемых на содержание полиции, а потому отнеслись к ней соответствующе, и я начал даже опасаться, что при очередной пертурбации, столь частых в нашей организации, окажусь главным кандидатом на увольнение. А потому просто обязан был поторопиться не столько в интересах пани Суковой, сколько в своих собственных.

               Я отправился в городскую библиотеку и некоторое время усердно просматривал свежую прессу, пока в одной из пражских газет, обнаружил объявление о бале, тоже благотворительном и с той же целью облегчения участи матерей-одиночек. Будь я на месте устроителей, заставил бы этих «матерей» трудиться не столько в постели, сколько на отведённом им рабочем месте, дабы у них не оставалось ни сил, ни желания помыслить о плотских радостях, но с другой стороны, эти грешные создания и балы, им посвященные, в какой-то мере способствуют борьбе с преступностью, и, тем самым, оправдывают в моих глазах своё существование.

               Из-за опоздания пригородного поезда, я попал на бал в самом его разгаре, и, купив изрядно дорогой билет, оказался в шумной и пьяной толпе, лучшим доказательством того, что буфет работает с полной нагрузкой, а это означало, что бал удался. И, тем не менее, я был близок к разочарованию, ибо, сколь бдительно ни вглядывался в толпу, необходимое искомое не обнаруживалось. Так что, по мере того, как веселье, вызванное заботами о матерях-одиночках, близилось к печальному для меня финишу, ничего, кроме сожаления о бездарно потраченном времени и деньгах, не занимало мои мысли и чувства. Однако же, следуя принципу, редко меня выручавшему, «всё может случиться даже тогда, когда кажется, что ничего случиться не может», я не покинул помещения, а примостившись неподалёку от выхода, принялся «просвечивать» намётанным глазом дефилирующую мимо меня толпу.

               И не ошибся. Моё внимание привлекала, проходящая мимо, откровенно любезничающая пара. Причём любезности рассыпал молодой человек, а дама, отнюдь не блиставшая молодостью, с радостью, словно масляными красками выписанной на её лице, внимала услышанному. Хотя любезник не в точности соответствовал описанию пани Суковой, явно приукрашенному, но отнес это к издержкам её эмоциональности, не упустив возможность похвалить себя за несомненный успех, зная, что всё равно никто другой меня не похвалит.

               И, тем не менее, разволновался до такой степени, что почувствовал, как холодеют ноги и дрожат руки. Стараясь не упустить пару, незаметно последовал за нею, удостоверившись к тому же, что поведение проходимца, в описании пани Суковой полностью соответствовало действительности. А когда аферист со своей жертвой направились в лесополосу, понял его намерения и возможные действия, что и заставило меня пресечь их самым решительным образом.

               Кем я показался спутнице Стручки, провидением или привидением, не стану гадать. Сам же Стручка, когда я окликнул его, чтобы сообщить об аресте, лишь беспомощно развёл руками, как бы говоря, такова судьба всех великих начинаний, если за исполнение их берётся неудачник. А когда женщина, явно недополучившая то, чего ожидала, набросилась на меня с яростью львицы, он сказал: «Матильда, дорогая, успокойтесь. Этот человек знает больше, чем вы, а посему не вступайте с ним в пререкания». И подставил мне кисти рук, на которых тотчас захлопнулись наручники.

               После чего я с арестованным отправился на вокзал, и тот же пригородный поезд, на котором приехал, неторопливо тащился в обратную сторону, где, предположительно, меня ожидал маленький рабочий триумф, выражающийся в скупых похвалах и обещаниях, никогда не исполняющихся. Была уже поздняя ночь. Я смертельно устал. И хотя, дремавший возле станции одинокий таксист, мог бы, конечно, доставить нас в полицейский участок, но сама мысль провести остаток ночи за составлением протокола и объяснительной записки, необходимой для оправдания самовольно предпринятой операции  по задержанию преступника, казалась мне невыносимой. К тому же моя холостяцкая квартира была совсем рядом, и я не видел ничего предосудительного в том, что преступник переночует у меня, тем более, что собирался накормить его ужином или, если быть совсем точным, завтраком. Пока я занимался несвоевременной стряпнёй, Стручка развлекал меня рассказом о себе, не будь я при исполнении, наверняка, вызвавшем у меня слёзы. Хотя, в принципе, ничего нового: тяжёлое детство, желание быть, как все, исполнить которое мог, став тем, кем оказался. Замечу, проныре нельзя было отказать в даре слова. После сливовицы Стручка задремал, а я, устав бороться со сном, сдался на милость победителя. О результатах этой борьбы узнал утром, проснувшись в пустой комнате с наручниками на... ногах. Ключа от них не было, Стручка, скорее всего, забрал его с собой и по дороге выбросил.

               Размышляя о незавидном своём положении, а, главное, о возможных его последствиях, не заметил, как вошла пани Сукова, на сей раз не в том виде, в котором застал при знакомстве. Она протянула мне ключ, а когда освободился, сказала:

               – Вы, наверняка, заметили, что этот чёртов Стручка способен на многое.

               – Он допрыгается, – пообещал я.

               – Напрасно вы на него сердитесь. Он повинился за случившееся и пообещал вернуть взятое, и, – добавила она смущённо, – даже обещанное.

               – И вы, после случившегося, готовы выйти за него замуж?

               – Женщина обязана находится в состоянии полной боевой готовности, если, конечно, не махнула на себя рукой.

               – А когда это произойдёт, не сообщил?

               – В самое ближайшее время.

               – Всё равно не успеет, потому что прежде попадёт в тюрьму.

               – Куда торопиться? Не лишайте его возможности оправдаться передо мной. Тем более, что его единственное при этом условие, забрать заявление в полицию.

               – Интересно, под каким предлогом?

               – Надеюсь, вы поможете его найти.

               – Любое объяснение будет истолковано не в вашу пользу. Вы готовы отвечать?

               – И отвечу! – гордо сказала пани Сукова. – Но его оставьте в покое. В кои веки человек обнаружил добрые намерения, так вам, полиции, обязательно хочется помешать их осуществлению.

               Борис Иоселевич

РАССКАЗЫ, НАВЕЯННЫЕ КАРЕЛОМ ЧАПЕКОМ

РАССКАЗЫ,

навеянные  Карелом  Чапеком

ЖЕНЩИНА  В  ДОМЕ

В  прошлом  году  у моего  знакомого  пана  Гавличека   внезапно  исчезла  жена.

Знакомство  наше  шапочное.  Как  иначе  можно  расценивать  несколько  случайных  встреч  с  супругами  Гавличковыми  на  светских  раутах  у  некоего  Градомысла,  разбогатевшего  на  продаже  воздуха   и  потому  швыряющего  деньги  на  ветер  с  таким  азартом, что  поневоле  возникало  желание  вычислить  места  их  возможного  падения.

К  первому  серьёзному  испытанию  в  качестве   следователя  по  особо  важным  делам  я  отнесся  с  пылом  новобранца,  не  ведающего,  что  творит,  но  уверенного  в  благоприятном  исходе.  Изучив   заявление   потерпевшего   и   сочтя  возможным  начать  расследование  именно  с  него,  я  рисовал  в  воображении  захватывающий   интеллектуальный  поединок  с  человеком,  обреченным  на  моральное  поражение.  Но  вместо  стареющего  ловеласа,  гордящегося  красавицей  женой,  как  тыловой  штафирка  боевым  орденом,  передо  мной  предстал  жалкий,  словно  потерявший  ошейник  пёс,  человечек,  озабоченный к тому же  не  столько  пропажей,  сколько  желанием  очиститься  от  возможных  подозрений  со  стороны  правосудия.

–  Что  же  получается, пан  Гавличек, –  сурово  произнес  я  в  надежде  пробудить   к  добру  и  милосердию   эту  мёртвую  душу, – пропала  женщина,  жена,  мать  ваших  детей…

–  Мы, Хвала Господу, бездетны,– буркнул  он.

–  Что  не  избавляет  вас  от  ответственности  за  её  судьбу.  Пока  вы  хлопочете об алиби,  женщину, возможно, убивают  или, хуже того, насилуют.

–  Её  убьёшь, –   оживился  пан  Гавличек, –  её  изнасилуешь!

–  Что  вы  имеете  в  виду? –  насторожился  я.

–  Ничего, кроме того, что  сказал.

–  Раз  вы  уверены,  что  жене  вашей  не  страшны ни чёрт, ни  дьявол,  стало  быть,  нет  и  причин  для  беспокойства. – Я  демонстративно отложил  заявление,   встал  из-за  стола,  обогнул  по  кривой,  с  тревогой  следившего  за  моими  перемещениями, Гавличека, и  принялся наблюдать в зарешетчатое окно, как распоясавшаяся весна провоцирует женщин  к  неуёмному  обнажению. – Рано  или  поздно  супруга  вернется   в  ваши  объятия  живой, здоровой, ни в  чём  не  виноватой – и,  как  знать,  ещё  более  желанной.  А  похититель,  если  предположить,  что  таковой  не  домыслы  досужего  ума, наверняка, горько  раскаивается  в  содеянном.   Вывод  ясен,  / я  выдержал  многозначительную  паузу, заставив  Гавличека  вспотеть от напряжения /,  благополучие  вашей  семьи  зависит  не  от моих  следственных  действий, а от вашего  терпения.

И тут дар речи обрел потерпевший.

– Видите  ли,  уважаемый  пан  Моравчик…  Прошу  прощения,  пан  следователь…   Я  обратился  именно  к  вам,  а  не  к  другому,  в  надежде  на  сочувствие  и  понимание.  Интересующая  нас обоих  проблема  не  представляется  мне  столь  однозначной.  Хотя  в  молодости  многое  видится  в  розовом  свете,  хочется  верить,  что вы  сумеете  возвыситься  над  некоторыми,  бесспорно  справедливыми,  постулатами  вашей  профессии  ради  столь  редкой  нынче  мужской  солидарности.

–  Нельзя  ли  поконкретней?

  –  Холостяку,  мечтающему  о  семейном  очаге,  нелегко  даётся  понимание,  что  женщина  в  доме,  пускай  и  ангел,  непосильная  нагрузка  на  мужскую  психику.  Впрочем,  вы  человек  умный,  другим  не  доверяют  столь  высокие  должности,  и  сами  сумеете  разобраться, что  к  чему.

–  Немедленно  прекратите,  пан  Гавличек! –  потребовал  я. –  Лесть  представителю  власти  при  исполнении  им   служебных  обязанностей,  равносильна  подкупу  и  чревата  для  вас  непредсказуемыми  последствиями.

Гавличек  забеспокоился,  заторопился.  Едва  за  ним  закрылась  дверь,  я  помчался  домой  и  объявил  пани  Гавличковой, успевшей  распаковать  свои вещи и придать  берлоге  холостяка  вид  комнаты  в  семейном  общежитии,  что  ей  придется  вернуться  к  мужу.

–   И  как  отреагировала  она? –  полюбопытствовал  я.

–  Слезами  и  угрозами.  Угрозами  и  слезами.

–  Но  вы  им  не  поддались…  Угадал?

–  Припомнив,  какие  надежды  связывал  потерпевший  с  исчезновением  супруги,  я  подавил  в  себе  всякую  сентиментальность,  к  которой,  по  правде  говоря,  считаю  себя  склонным.  Надо  ли,  думалось  мне,  умножать  число  несчастных  мужей,  и  без  того  составляющих  большую  часть  населения  земли? 

–  А  что  супруги  Гавличковы?

–  Смирились,  полагаю,  с  неизбежным.  Утверждаю  сие  предположительно,  поскольку  с  той  поры  мы  не  видались.  Богач  Градомысл  оказался  во  всех  отношениях  подозрительной  личностью,  а  посему  я  избегаю  общения  с  ним.  В  моем  положении  неразборчивость  в  знакомствах  ничего,  кроме  ущерба  деловой  репутации,  принести  не  может.

        ПОТОП

Франтишек   Грендл,  в  отличие  от  своего  однофамильца  Иеронима   Грендла,  скончавшегося в  прошлом  году  от  передозировки  спиртного  и,  по  слухам,  удостоенного  высшей  благодати,  неплохо  чувствует  себя  на  этом  свете,  судя  по  тому,  что  обитаясь  как  раз  над  моим  жилищем,  заливает  меня  всякий  раз,  когда  принимает  ванну  в  компании с очередной  потаскушкой

Не  подумайте,  будто  Грендл  –  молодец   с  горящими  цыганскими  глазами,  бровями  вразлёт, стальной,  будто  банковский  сейф,  грудью  и  прочими  неизбежными  атрибутами  совращения. В  действительности  столь  тусклую,  невзрачную  личность  не  разглядеть  в  толпе  даже  в  солнечный  день,  но  женщины  по  нему  сохнут,  и  я  готов  засвидетельствовать  под  присягой,  что  на  пятый  этаж  без  лифта  взбиралась  сама  Милена  Рострова,  та  самая  Миленка,  чьи  откровенные  изображения   на  глянцевых  обложках  известных  журналов,  коими  забиты  полки  газетных  киосков,  воспроизводятся  с  единственной  целью,  ублажить  ненасытную  мужскую  похоть.   Можно  только  догадываться,  что  творилось  в  тот  вечер  в  ванной  комнате пана  Грендла,  коль  скоро  я  вынужден  был   до  самого  утра  откачивать  воду  пожарным  насосом.

Откровенно  говоря,  женщины  выше  моего  понимания.  Я  дважды  пытался  жениться  и  оба  раза  был  осмеян,  как  если  бы  намеревался  совершить  нечто  предосудительное, тогда  как  к  услугам  моего  мучителя  –  любая  и  каждая.  Только  и  жди,  когда  на  голову  обрушится   смытый  водным  напором  потолок  вместе  с  любвеобильным  соседом  и  его  плакатными  красотками.

Трудно  объяснить,  что  заставило  меня  вступить  с  этим  типом  в  переговоры.  Было  бы  проще  вызвать  его  на  дуэль,  но  я  решил  дать  ему  шанс,  помня,  что  путём  полюбовных  сделок  и  компромиссов  решаются  вопросы  войны  и  мира  даже  между  государствами, а уж  нам,  малым  сим, как  говорится,  велит  здравый  смысл.  Посему,  попридержав  накопившееся раздражение  до  худших   времен,  я  обрядился  во  фрачную  пару,  нацепил  галстук-бабочку и, прихватив  шампанское,  отправился  в   лежбище  доМжуана  на  переговоры.

Неохотно,  со  скрипом,  дверь   приотворилась   и  предо  мною  предстал  пан  Грендл  в  костюме…  Адама.  Из-за  его  плеча,  светясь любопытством,  выглянула  проказливая  мордашка  юной  особы,  как  вы, наверное,  догадались,  в  костюме…Евы.  Как  прикажите  поступить  в  такой  ситуации  человеку  моего  положения,  возраста  и  принципов?  Уйти,  не  объяснившись?  Притвориться,  что  ошибся  дверью?  Настучать  в  полицию  нравов?  По  счастью,  хозяин  избавил  меня  от  необходимости  трудного  выбора.  Разглядев  шампанское,  он  просиял,  как  внезапно  вспыхнувший  уличный  фонарь,  и  с  возгласом: «Добро  пожаловать  к  нашему  шалашу!»,  бесцеремонно  втащил  меня  в  прихожую  и  захлопнул  за  мной  дверь.

Оставалось подчиниться  насилию  приличий  и  обстоятельств.  Последовало   взаимное  представление: «Габриэлла,  познакомься,  пан  Вейцик,  сосед».  –  «Пан  Вейцик,  позвольте  представить  Габриэллу,  спутницу  моей  беспутной  –  ха-ха-ха!  –  репутации.  Пришлось  поцеловать   «даме»  ручку.  В  ответ она  присела  в  книксене,  совершенно  как  застенчивая  гимназистка,  что  навело  меня  на  мысль  о  скромности,  могущей  послужить  женщине  заменой  самых  изысканных  нарядов. 

Путаясь  в  словах,  как  в  чужой  одежде,  я  рассыпался  в  извинениях,  оправдываясь  тем,  что  визит  мой  случаен, вызван  чисто  техническими  причинами  и,  по  возможности,  будет  сведен  к  минимуму.  Смысл  сказанного  вряд  ли  дошел  до  Грендла  и  его  легкомысленной  подружки,  разглядывающих  меня  так,  как  если  бы  я  был  диковинной  птахой,  залетевшей  по  недоразумению  в  воробьиное  гнездо.  Уж  очень  необычным  показалось  им  моё  оперение.  Грендл  счёл  нужным  поспешить мне  на  выручку,  изобразив  дело  так,  будто  в  его  доме равноправие  между  одетыми  и  обнаженными  гарантируется  законами  гостеприимства.

–  Будем  выше  предрассудков,  любезный  сосед, –  кротко  сказал  он.  –  Наличие  или  отсутствие  одежд  целиком  зависит  от  убеждений  индивидуума,  навязывать  которые  ему  не  вправе  никто.  Но  и  вы  не  можете  отрицать, что  явились  на  этот  свет  не  во  фраке,  потому,  что  не сыщется такой  наивный,  который  бы  в  это  поверил.

 Убедить  меня  в  чём  угодно  не  представляет  труда.  Я  и  на  выборах  голосую  за  самых  сомнительных  кандидатов,  не  в  силах  противиться  их  красноречию.  А  потому  не  рискнул  полемизировать  с  очевидным  фактом,  что  родился  нагим,  как  яйцо,  а фрачную  пару  приобрёл  сравнительно  недавно  по  случаю  юбилея  пана  директора  Стробула,  впервые  за  годы  беспорочной  службы  удостоившего  меня  приглашением  на  святое  для  каждого  муниципального  служащего  торжество.  С  тех  пор,  пояснил  я,  фрак  для  меня  вроде  талисмана,  любая  попытка  посягнуть  на  который  будет  воспринята  мною  как  личное  оскорбление.

Судорога  смеха,  непонятно  чем  вызванного,  сковала  тощие  чресла  пана  Грендла,  а  Габриэлла,  визжа  от  восторга, повисла  на  мне,  как  обезьяна  на  лиане,  нашёптывая  признания,  никогда  прежде  мною  не  слышанные.   Впервые  на  моей  памяти  молодая  красивая  женщина  общалась  со  мной  без  видимых  признаков  отвращения  и  даже,  как  мне  показалось,  испытывая  известное  удовольствие.  Не  привыкший  к  столь  бурному  проявлению  чувств,  я  окончательно  утратил  волю  к  сопротивлению,  позволив  вовлечь  себя в  самый  пошлый, какой  только  можно  вообразить,  фарс.

         Это  означало,  что  мы  втроем  / Грендл,  Габриэлла  и  я /  оказались  в  ванной  при  очевидной  двусмысленности  происходящего.  Вопреки  лелеемым  мною  принципам,  я  вынужден  был  расстаться  с  одеждой,  кроме,  разумеется,  фрака,  увы,  не  столь  безукоризненного,  как  на  юбилее  пана  директора.  Одна  рука  по  инерции  сжимала  горлышко   опорожненной  бутылки  из-под  шампанского,  другая — божественную  грудь  Габриэллы,  Габи,  как  она  позволила  себя  называть,  несмотря  на  бурные  протесты  пана  Грендла. 

Мы  весело  плещемся,  вода  перетекает  через  края  ванны,  и я,  преисполненный  самодовольства,  представляю, как  там,  внизу,  она  хлещет  сквозь   потолочные  перекрытия  к  вящему  ужасу  некоего  типа  с  ржавой  бородкой и  косящими  глазками.  При  этом  его  бессилие  столь  очевидно,  что,  не  умея  сдержать  злорадства,  яростно  шепчу: «Так  тебе,  дураку,  и  следует»!

       Борис  Иоселевич

/ окончание следует /

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ФАНТОМЫ

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ФАНТОМЫ

/ трЁптих /       

ФИРМЕННЫЙ ЗНАК

               Любому пишущему известно: оригинальные мысли приходят в голову редко, а набредя на таковую, трясешься над ней, как нищий над старым одеялом. О том, что такая мысль на подходе, я ощутил с утра и сразу предупредил жену, чтобы не тревожила. Буду работать.

               Разговаривали мы за завтраком. Жена поглядела на меня с уважением и спросила:

              

– Что  ты предпочитаешь на обед, борщ или суп?

              

– Не вижу разницы, – ответил я недовольно. – Пора привыкнуть, что в процессе творчества еда не имеет для меня никакого значения.

              

               Пока мы с ней с ней общаемся, я в это время проворачиваю зародившуюся идею, как жена котлеты на сковороде. После завтрака — сразу за письменный стол. Ручка и бумага уже на изготовке, будто снаряды у пушки. Компьютер нетерпеливо вздрагивает всем телом, что происходит всегда с приближением моего творческого процесса. За прикрытой дверью слышны какое-то время вздохи жены, шаркающие шаги и звон посуды. Наконец, стихает. Словно она вознеслась над пространством и замерла в ожидании, когда ей будет позволено приземлиться.

               Затрещал телефон, и жена обозначилась. Последовали восклицания: «Наконец-то! Как я рада за вас! Поздравляю от всего сердца!» Не очень оригинально, подумал я, прислушиваясь.  Но вот жена закончила трепаться, снова шаркающие шаги и стук в дверь, не такой робкий, как обычно.

               – Войди, – позволил я.

               – Извини, дорогой, что мешаю тебе сосредоточиться, но у меня потрясающая новость. Звонила Серафима Ильинична. Сергей, наконец, сдался и сделал Лене предложение.

              

               Я ощутил плодотворную радость. С Сергеем мы не знакомы. Лена мне никто. Но Серафима Ильинична заведует, лично мне не безразличном, отделом в банке, и такое знакомство поддерживает мой престиж куда несомненей, чем будущая книга, которую ещё только собираюсь создать.

               Но женщина и на вершине остаётся женщиной, особенно, когда нет мужа, дочь  перебродила и пересидела, а в действиях незнакомого мне Сергея решительно ничего не предполагало к определённости. Сколько было предположений и догадок на сей счёт: ухаживает «просто так» или «с намерением»? Казалось, Серафима Ильинична готова подтолкнуть дочь к потере «чести и достоинства», ради смены имиджа и фамилии, то и дело, переходя от надежды к отчаянию и обратно, как переходит курица вброд речку, то пересохшую, то полную дождевой воды.

               И вот — свершилось! Я отчётливо представил банкетное многоцветье и ресторанное многолюдье, потную от усердия обслугу и конвульсии облагодетельствованных музыкантов. Потом мысль переметнулась на саму Леночку. Помню её совсем юной. Уже в ту пору она отличалась заносчивостью и чванством, окрашивающие самые светлые эмоции в тёмные тона безразличия и отвращения. Надо ли удивляться, что даже возможности Серафимы Ильиничны оказались ограниченными, когда речь шла о дочерней судьбе.

               Но, рассуждая здраво, следует признать, что неизвестный мне Сергей, этот мистер Икс из матримониального пасьянса, разложенного Серафимой Ильиничной, не прогадает, при условии, конечно, что сумеет себя побороть и смириться с неизбежным. Ему уж точно не придётся корпеть перед экраном компьютера в попытке начертать на нём контуры вымученного сюжета, весьма напоминающего недоношенное дитя. И не придётся гадать напечатают ли написанное, а уж после растягивать жалкий гонорар, не подкрепляемый никакой новой возможностью на его обновление.

               Занятый судьбой Лены и Сергея, не заметил, как подоспело время обеда.

               – Маша, что у тебя на первое?

               – Борщ, – последовал ответ.

               Отлично, подумал я. Борщ на обед. В перспективе свадьба Леночки. Наверняка будет Аркадий Афанасьевич из издательства. Наша встреча произведёт на него известное впечатление, ибо знакомство с Серафимой Ильиничной — такой фирменный знак, который сияет ярче самого яркого таланта.

              

ИЗДАТЕЛЬСКИЙ ДЕТЕКТИВ

               – Автор пришёл. Убить или впустить?

               – Впускайте, – вздохнул я и перетянулся через стол, дабы разглядеть вошедшего.

               – Сиди, не беспокойся, – разрешил он, вскарабкиваясь на стул.

               Сидим.

               – Я вот по какому делу, – объяснил автор, болтая ногами. – В минувший вторник сдал твоим опричникам рукопись, а в магазинах даже обложкой не пахнет. Ежели такими темпами и дальше будем двигаться, издательство прогорит, а в горелом учреждении директор не нужен.

               – В минувший, говорите, – ужаснулся я. – Стало быть, третьего дня. Так скоро мы не трудимся. У нас гении ждут.

               – Гении пусть. Им спешить некуда. А у меня скоро юбилей. Подготовил к дате протокол издательских возражений. Кое-кому мало не покажется, зато тебе много прибудет.

               Мысль о прибыли в издательском деле первая.

               – Возвращайтесь, – уламываю посетителя, – и ждите сигнала.

               – А чего сигналить, – упёрся тот. – Печатайте без предварительных условий.

               – Каких условий?

               – Тех, что авторам предъявляете: или чтоб друг детства, или чтоб по одной статье проходили, или чтоб общий бизнес...

               Тут бы и дурак сообразил, что выхода, кроме, как убить или сдаться, нет. Вызвал сотрудника с рукописью. Явился бледный, как финская бумага. Зуб ищет зуб в километре от цели. Что-то мычит, но логику, как копейку под диваном, не найти. Пришлось отправить несчастного в тыл. К врачу. А мы втроем /я, автор и рукопись / остались на передовой. Дверь на запор, а для верности стулом припёрли. Пожарникам через окно кукиши показываем. Тем же, кому удалось добраться до шестого этажа, суём куски текста, понюхав который опадали наземь, как сухая штукатурка.

               С тех пор держим осаду. Сколько, не помню, кажется, второй год. Для поддержания духа жуём, как бетель, нескончаемую рукопись, а что в конце, не может предсказать никто.

КОМПЕНСАЦИЯ

               Пародист Витькин слыл своего рода знаменитостью среди немногочисленных сотрудников юмористических отделов газет и журналов. Каждая новая его пародия вызывала в их глазах весёлые слёзы, что само по себе свидетельствует в пользу его таланта, ибо смеющиеся юмористы — зрелище столь же редкое, как и плачущие работники ритуальных служб.

               Но Витькина не печатали. Вдоволь позабавившись, сотрудники принимались за свои прямые обязанности /по нынешним временам избавленные и от них / и в положенный срок кто-то из них сочинял ответ, смысл которого сводился к тому, что редакция весьма признательно автору за внимание, однако — тысяча извинений! — напечатать пародию не представляется возможным по причине не сложной, но важной: не смешно! Опечаленный Витькин откладывал безрадостное уведомление в долгий ящик и принимался за сочинение очередной пародии.

               Однажды в редакционном буфете затеялся разговор о Витькине. Сначала речь шла о талантливых людях вообще, о том, что, судя по почте, на белом свете наблюдается даже их некоторое перепроизводство, а уж после вспомнили о Витькине, когда один из собеседников, от коего во многом зависили судьбы начинающих, промолвил:

               – В талантах скрыто нечто роковое. Они никогда не соответствуют времени, в котором живут. Хотя бы тот же Витькин. Буду откровенен, пишет он смешно, дерзко, свежо. Но не хватает чувства меры, точнее, чувства опасности. Для него Шляпников — не более, чем благодарный объект для сатиры, а для меня — главный редактор журнала «Стоп-машина». Или Чичикайло... Напечатай мы пародию Витькина, и ни вам, ни мне, ни автору, если случайно доживёт до первой книжки, в издательстве «Семена» не напечататься. Впрочем, разговор наш понятен исключительно профессионалам, но как втолковать такое любителю? Вот и приходится наступать на горло чужой песне.

               – А нельзя ли помочь Витькину разобраться? – предложил один из беседующих, выпивший много чая и потому добродушно настроенный. – С одной стороны, вручим ему шанс искупить прежние вины, с другой — избежать будущие.

              

               Но тот, от кого зависила судьба Витькина, был неумолим:

               – Талант рано или поздно побьётся сам! – изрёк он.

               И изжёванная мудрость не подвела. Потерпев неудачу в любимом жанре, Витькин взялся за серьёзную прозу, и хотя случалось краснеть за написанное, мало-помалу просочился в печать, обзавёлся знакомствами и связями, выпустил несколько книжек, не вызвавших ни встречных мыслей, ни зависти и, крепко ухватив удачу, вышел на служебную орбиту, сменив Чичикайло в издательстве «Семена». А поскольку уже прежде знал, кому обязан своим перерождением, вход в издательство закрылся для того навсегда. Бедняге не оставалось ничего другого, как заняться пародистикой, чтобы дать выход накопившейся злости. Особенно доставалось Витькину.

               Но зажравшегося Витькина не доставали мушиные укусы. Он реагировал исключительно на типографский шрифт, не обращая внимания на компьютерные тексты.

               Борис  Иоселевич