ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА - 15

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА - 15

или НОВЫЙ ДЕКАМЕРОН  

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

НЕ ВСЁ ПОТЕРЯНО, НО НИЧЕГО И НЕ НАЙДЕНО

               Отвлечься от женщин у сеньора Бульони никогда не получалось. Такова природа южанина: упущенная возможность полюбоваться красивым лицом или походкой, пробуждающей чувства отнюдь не вегетарианского свойства, могла оказаться причиной, влияющей на ход самых важных дел и событий. Даже за рулём умудрялся реагировать не только на дорожные знаки. Во время судебных прений острый взгляд его моментально сканировал зал и, лишь обнаружив искомое, сосредотачивался на защитительной речи, убедительность которой во многом зависела от  предмета случайного увлечения.

               Тем, у кого никогда не было дочерей, трудно понять чувство отца, наблюдающим за взрослением дочери. Особенно, если интерес к жене идет на убыль. Искать в том его вину пустое занятие, поскольку сам, кроме любви к ребёнку, ничего за собой не замечает. Но это не цельное чувство. Оно не сразу возникает, и постепенно, если не исчезает совсем, то сглаживается кровной привязанностью, когда родительские радости и предчувствия отодвигают далеко вглубь всё, что способно в полной мере помешать их проявлению.

               С отчимом сложнее, чем кажется. По мере взросления падчерицы, женщина, в его глазах, все больше и больше заслоняет ребёнка. Пристрастно угадываемые в ней первые промельки сексуальности, воспринимаются не иначе, как в сравнении с тем, что было или присутствует в его жизни сейчас. А посему несложным понятием развращённости ограничиться не удастся. И хотя без исключения из правил не обойтись, отрицание чувства, не вполне соответствующего предрассудкам общественного мнения, ровным счётом ничего не значит. Не замечать существующего в угоду собственной глупости, либо притворство или  самообман.

               От Клаудио Бульоне осознание происходящего потребовало долгих усилий в стремлении избавиться от навязчивых мыслей. Его сексуальная фантазия срабатывала автоматически, поглощая, словно крокодил жертву, любые попытки целомудренного свойства. В полной мере осознавая волнующие его чувства, не всегда понимал, что, помимо своей воли, потакает им. Именно такой «потачкой» и было решение, как можно скорее, выдать Агнесс замуж. Но выдать так, чтобы, уйдя к мужу, не ушла далеко и от него. И Эдуардо Виттали представлялся сексуально озадаченному отцу, идеально подходящим в качестве неосознанного исполнителя своих намерений.

               И когда, в ожидании Агнесс, просматривал, обличающие её слайды,  ощущения его при этом сменялись со скоростью, соответствующей душевному смятению: устыдить её мог, но сомневался, что хочет. В конце концов, женщина всегда права, кроме тех случаев, когда в доказательствах своей правоты не нуждается. Её появление уронило, словно в бездну, приготовленные слова и мысли, оставив на поверхности растерянность, прежде неизвестную в куда более сложных положениях и ситуациях. Не сумев мысленно сгруппироваться, задал вопрос, глупость которого осознал тотчас же по снисходительной улыбке Агнесс и, по не менее снисходительному, поцелую в висок.

               – Где ты была?

               – Папочка, дорогой, зачем тебе это? Там, где была, меня уже нет. 

               – Но следы твоего пребывания в неизвестном мне месте и неизвестно с кем, похоже, остались?

               Агнесс поглядела на него с недоумением.

               – Вот уж никогда не думала, что тебе взбредёт в голову ходить по моим следам. Но коль скоро всё же решился, ничего нового, а, тем более интересного не обнаружишь. Обычная молодёжная тусовка.

               – И вправду обычная?

               – Папа, что с тобой? Если по какой-то причине решил затеять непонятный мне разговор, можно было дождаться утра, а то я валюсь с ног от усталости.

               – Надеюсь, усталость приятная?

               – Позволь мне пойти спать...

               – Позволяю. И дам тебе на сон грядущий кое-что любопытное. – И передал ей, старательно завернутую в газету, папку со слайдами.

               – Что это? – удивилась Агнесс, сделав попытку развернуть. Но, помешав ей, сказал:

               – Не здесь и не сейчас.

               – Хорошо, согласилась она, и, снова поцеловав его, вышла.

                Ночь он провёл без сна, и Анне пришлось удовольствоваться тем немногим, на что был способен. С плохо скрываемой обидой, отстранилась от него, а когда, а знак искупления, прикоснулся к её плечу, передёрнула им, не обернувшись. Как всякая, потерявшая себя женщина, Анна испытывала при этом сложные, взаимоисключающие чувства. С одной стороны, тоска по молодому любовнику, тело которого, с осуществлением мужнина замысла, становилось не то, чтобы недоступным, но трудно достижимым, хотя всё, что считала себе принадлежащим, упускать не собиралась. Но недавнее ощущение лёгкости и безопасности, неожиданно исчезнувшее, немало способствовало раздражительности, скрыть, или хотя бы приглушить, которую никак не удавалось. И невнимание мужа, обычно воспринимаемое равнодушно, тоже не прошло незамеченным, сделавшись частью общего дискомфорта. А он ждал утра, пытаясь вообразить разговор с Агнесс, но его фантазии хватило лишь на то, чтобы понять, когда это произойдет, что-то необратимо изменится в его доме.

               Завтракали без Агнесс, выслушав пояснение прислуги, что та ушла спозаранку, не сказавшись. Но когда не явилась и к вечеру, беспокойство сеньора Бульоне сделалось заметным, однако объясняться с женой, глядевшей на него с недоумением, не стал.

               – Не вижу причин для волнений, – спокойно изрекла благомыслящая супруга. – Они часто собираются у кого-нибудь на даче, а уж там не до родителей. Если ты обеспокоен, позвонил бы и все дела.

               – Телефон отключён.

               – Ах, вот как! Впрочем, в последнее время, это сделалось для неё обычным. – Но через мгновение, опустив приподнятые в удивлении брови, произнесла:

– Кстати, я так и не узнала, зачем звала тебя директриса колледжа?

 Но и в этом случае не дождалась ответа.  

Впрочем, легкомысленной Анне, помнящей себя в возрасте дочери, многое, если не всё, было понятно в её поведении. Бороться с природой всё равно, что плевать против ветра, не казавшимся ей таким опасным, раз замужество девочке обеспечено. В пору озаботиться собственной судьбой. Понимание, что сама обречена на невосполнимую утрату, делали  нечувствительной ко всему, что не могло принести облегчения. Но в глубине сознания / если такое определение имеет отношение к душевному миру женщины, живущей не умом, а страстями /, не угасала надежда, что не всё потеряно, и, уплывающий из рук любовник, будет вспоминать о ней по мере того, как будни сменят первые брачные радости.

               На третьи сутки, с утра, сеньор Бульони  позвонил полицейскому комиссару Руди Лаурино. Служебная стезя сводила их неоднократно, и отношения между ними были дружеские. К тому же Лаурино занимался моральными аспектами юридических проблем, и в полиции нравов считался заметной фигурой. На просьбу известного юриста о встрече, он откликнулся тотчас, и, перебрав несколько мест, поскольку разговор предстоял сугубо конфиденциальный, сошлись на небольшом кафе, в котором ранняя публика не задерживается и на них никто не обратит внимания.

               Но, съехавшись, передумали и решили поговорить в машине комиссара. Разговор предстоял нелегкий, и сеньор Бульоне, осознавший, что вынужден вывести на всеобщее обозрение неприятные семейные тайны, впервые за свою многолетнюю практику почувствовал себя в роли человека, не с указующим перстом, а с опущенными глазами.

               Некоторое время молчали, как бы наблюдая друг за другом. Один, пытаясь угадать, в какую историю мог влипнуть почтенный адвокат, другой — как ограничиться темой, его интересующей, не выходя за её пределы.    

               Осознав, что молчание слишком затянулось, сеньор Бульоне произнёс:

               – Комиссар, у меня пропала дочь.

               – В каком смысле?

               – В самом прямом. Уже третьи сутки не появляется дома, а её телефон отключён. Надеюсь, вы понимаете, какие мысли не покидают меня ни на минуту.

               – Догадываюсь. И сразу же хочу успокоить: самое страшное, наверняка, не случилось, иначе бы полиции было бы хоть что-то известно. Следовательно, в нашем распоряжении две версии. Или загуляла с друзьями, что маловероятно, ибо предупредила бы заранее. А если не сразу, то нашла бы возможность для этого позднее. Значит, между вами что-то произошло, и не исключена с её стороны форма протеста.

               – Угадали, – кивнул адвокат. – Но как её найти?

               – И в этом случае у нас две возможности. Или вы посвятите меня в ваши проблемы, дабы поиски были осмысленны и, следовательно, сокращены. Или будем искать вслепую, и, разумеется, найдём, но с ненужными издержками.         

               Несмотря на сосредоточенность на своём несчастье, адвокат отличил, пусть неуловимую, но, тем не менее, ощутимую смену интонации в голосе комиссара. Как бы переход от  разговора неофициального, почти беседы, к почти к допросу.    

               Сколько раз самому приходилось использовать такую интонационную игру в отношениях с подзащитными, не сосчитать. Но, оказавшись в ситуации, прежде видевшейся со стороны, вдруг ощутил угрозу, как будто не на чём не основанную, но, тем не менее, столь явную, как если бы из виртуальной превратилась в материальную.

               Последовали вопросы, определённость и чёткость которых, лишали его, знающего законы, возможность увиливать от ответов. А то, что за ним сохранялось право на молчание, ничего не значило, ибо разговор, им затеянный, такоё возможности не предусматривал. И мало-помалу, как бы нехотя, позволил вытянуть из себя признания о слайдах, так и не ответив на вопрос, как они попали к нему.

               Видя замешательство собеседника, и понимая его причины, комиссар, как и всякий на его месте, сделавшийся рабом своего профессионального долга, запамятовав, что приглашён лишь в качестве советчика, перешёл на позиции следователя, со всеми вытекающим последствиями для допрашиваемого.

               – Вы должны понять, уважаемый коллега, что мои вопросы не результат праздного любопытства. / Адвокат кивнул /. Рад, что и вы такого же мнения. Я должен видеть эти слайды. Ведь на них ваша дочь не одна, а в окружении других мужчин и женщин. Мне нужны их лица, чтобы определить направление поиска. Впрочем, я не настаиваю. И если вы не решаетесь довериться мне полностью, считайте, что вы ничего не говорили, а я ничего не слышал. 

               – У меня слайдов нет.

               – А где же?

               – Я их передал Агнесс. Она исчезла вместе с ними.

               Лицо комиссара помрачнело. Хотя разговор был конфиденциальным, и зависел исключительно от воли заинтересованного лица, Руди Лаурино почувствовал себя обойдённым, и, как бы выбитым из игры, в которой уже расположился по-хозяйски.

               – Что ж, – сказал он, – кофе, о котором мечтали, будет выпито другими.

               Весь день, как назло, напряжённый, не отвлёк ошеломлённого отца от мрачных мыслей. Зато порадовал Эдуардо Виталли, скромно и  благонамеренно, принявший благодарность шефа за помощь в только что закончившемся процессе. 

               – Если вы и впрямь такого мнения обо мне, шеф, позвольте заметить, со своей стороны, что у хорошего учителя не может быть плохих учеников.

               Умиление сеньора Бульоне было столь велико, что едва сумел его скрыть. Очередной повод убедиться в незаменимости и преданности будущего зятя, лишь усилил его печаль. Независимо от воли и желания, на какое-то мгновение чувство благодарности взяло верх над собственным вожделением, и с искренностью, для себя неожиданной, подумал: хорош буду, если подброшу мальчику, вместо жены, обыкновенную шлюху.  Но вспышка благородства, мгновенно возникшая, тотчас же погасла, не столько опечалив, сколько поразив собственной наивностью.

               Вечером, по взгляду Анны догадался, что Агнесс вернулась, но всё же переспросил, и, получив подтверждение, обмяк, как бывает обычно после долгого внутреннего напряжения.

               – Ты говорила с ней?

               – Пыталась.

               – И что же?

               – Ответила, что хочет спать, и заперлась у себя.

               – Не густо.

               – Но ведь и ты ни во что меня не посвящаешь. Вызов в колледж, предстоящее замужество, её исчезновение... Слишком много событий, а ты делаешь вид, будто меня это не касается.

               – О своих правах ты поставлена в известность. А разбираться придётся самому.

               – А почему не вместе?

               – Ты мне не помощница, по крайней мере, на этом этапе. Сначала я должен поговорить с ней,  это случиться не раньше утра. Наберёмся терпения.

               Теперь, когда выяснение отношений между нашими персонажами неизбежно, придётся / независимо от желания, или нежелания, хотя, скорее всего, первое / рыться в мусорной корзине, именуемой человеческими страстями. Отделение зёрен от плевел не столь просто, как может показаться, ибо на этой «терра инкогнито» вызревают такие плоды, что разобраться с первого раза, какие из них съедобные, не всякому по плечу.

               Казалось бы, подозревать опытного адвоката в неумении читать в Книге Судеб, по меньшей мере, не логично. Но разница между тем, кто наблюдает события со стороны, и прямым их участником, велика и не удивительно, что даже опытные маршрутизаторы останавливаются в недоумении на развилках дороги, каждая из которых ведет в никуда.

Борис Иоселевич

              

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

              

                                   

ТРИ РАССКАЗА С СЕКСУАЛЬНЫМИ ОТКЛОНЕНИЯМИ

ТРИ  РАССКАЗА

/ с  сексуальными  отклонениями/

ФОРТОЧКА

У  нашего  сослуживца  жена  стерва.

Это  известно  всем,  кто вступал  с  нею  во  внебрачную связь,  притом,  что  каждого  подбивала  на связь  брачную.

–  А  мужа  куда  денем? –  любопытствовали  внебрачные  связисты.

–   Муж  объелся  груш, –  туманно  изъяснялась  брачная  связная.

–   А  что врачи? – 

–   А  что врачам!  Не  им  же  с ним спать.  Определили  импотенцию  головного  мозга.  Сначала  обрадовалась,  а  после  догадалась,  не  туда  глядели.

То,  что  мужья  не  оправдывают  процентов  в них  вложенных,  не  новость.  Как  не  новость  и  то,  чью  сторону  принимает  широкая  сексуальная  общественность.  Соломенным  вдовушкам  возносят  акафисты,  а  нерадивым  мужьям  грозят  пальцем,  приговаривая: «Взялся  за  муж,  не  говори,  что  не  дюж».  А  они,  сердечные,  хлопают  ушами,  как  ветер  форточкой,  удивляясь,  что  синоптики  не  предупредили  вовремя  о  возможном  изменении  погоды.

Стали  мы  размышлять,  как  с  таким  дураком  поступить.  Правда  ему  не  нужна  да  и  бесполезна,  как  спасательный  круг  утопленнику.  Между  тем,  под  разговоры  о  круге  спасательном,  молодцы  наши  преодолели  в  отношениях  с  весёлой  вдовушкой  немало  кругов  и  по всему  не  собирались  ими  ограничиваться.

И  у  меня  сдали  нервы.

–  Пойду  к  мужу,–  решительно  объявил  я.–  Там,  где  нельзя  помочь,  можно  объявить  соболезнование.

–  Поторопись, –  обрадовались  коллеги. –  Пока  ты  с  ним —  там,  мы  с  нею  —  здесь.

–  А  как  насчёт  библейского:  не  разевай  глаза  на  чужую  жену?

–   А  мы  по  принципу:  возлюби  ближнюю…

 –  А  если  возлюбят  ваших?  У  тех,  кто  ходит  за  десять  вёрст  киселя  хлебать,  дома  обедают  другие.

–  За  своей  приглядывай,–  услышал  я. –  Всегда  найдутся  желающие  утереть  у  обиженной  слезу  разочарования.

–  Посовестились  бы,  господа!  Моя  жена,  после  года  замужества столь  же  невинна,  как детская коляска,  сработанная  на  танковом  заводе.

Не  знаю,  какое  впечатление  произвели  на  развратников  мои аргументы,  но,  уклонившись  от  дальнейшей  полемики,  отнюдь  не  отказались  от  своих  намерений.  Ну  что  будешь  делать  с олухами,  не  закрывающих  форточек,  несмотря  на  предупреждение  метеоцентра.

ЮБОЧКА

Николаю  приглянулась  короткая,  как  девичья  память,  юбочка.  По  наивности   показалось,  что  к  ней  невозможно  подступиться,  но, пропетляв  вокруг  да  около,  решился  на  лобковую  атаку.

–  Послушай,  лакомка, –  преодолевая  не свойственное  ему  смущение,  фамильярно  обратился  Николай   к  предмету  своей  случайной  заинтересованности, –  нет  ли  у  тебя  желания  со  мной  познакомиться?

–  А  ты  сумей  догадаться, –  промолчала  немногословная  юбочка,  сделавшись ещё  короче.

Николай  пригласил  юбочку  в  гости,  радуясь,  что  его  намерения  совпадают с  её  желаниями. При  этом  юбочка   ужалась  до  размера,  когда  мужчине  полагается  покраснеть  или  обнаглеть.

В  гостях,  как  дома. Юбочка предъявила  пожиравшим  её  глазам  пару  очаровательных  ножек. Решив,  что бредит,  Николай  уплыл  в  подсознание,  и  лишь  не  в меру  разбушевавшийся  телевизор  вернул  его  в  скупые  пределы  реальности.

–  Спишь,  скотина,  среди  разврата,  как  собака  на  соломе.

–  Да  ты,  старина,  спятил, –  удивился Николай  неожиданной  наглости.–    Не  забывай,  кто  в  доме  хозяин.              

–  Приваживаешь  баб-с  сомнительного  свойства,  а  сам  в  кусты.

–  Я  думал…

– Он  думал,  а отдуваться  приходится  мне. Добро  бы  вела  себя  прилично. Так  нет,  раскалила  меня  так,  что  замкнуло  в  сети. А  уж  в темноте...

–  Клевета!

–  На  них сколько  ни клевещи,  всё  мало  будет. Мне они готовы  душу продать,  лишь  бы  показывал  им с прошлого  вечера  до  следующего  утра. Но  я телевизор  старой  доброй  марки и на  службе  не  позволяю себе  ничего  лишнего.  В  чём,  кажется,  она  и  убедилась.  Ушла,  не  отключив,  что при моём  темпераменте  опасно  для  жизни.

–  Но  ведь я  с  ней…

–  Не  ты  с  ней,  а  она  со  мной.

–    И ты сумел?

–  В  пределах  необходимой  самообороны.  Сначала  развлекал  порнухой. В фильме  «Порнокопытные»  ей  особенно  понравилась  песенка  « Я  ему  на ушко,  а  он ко  мне на  брюшко». Мне, кстати,  тоже.  Но  потом.…  Сколько  ни  втолковывал,  что  от меня  зависит качество  показа, а не количество увиденного, избежать  насилия удалось  лишь потому, что подвернулась  передача об опасности  случайных половых связей. Впредь будет осторожней. Только в американских фильмах все концы счастливые.

Николай, хотя и был повадлив на короткие юбочки и длинные ножки, задумался. Самая вкусная капуста растет на чужом огороде. Да и телевизор слишком дорогая плата за короткое удовольствие. Сколько ни старался автор придать его сомнениям поучительный и нравоучительный смысл, вряд ли сумел поколебать укоренившееся в нас непобедимое «авось»:  авось с новой  юбочкой выгорит, авось не сгорит телевизор…

Выразим автору соболезнование, а  дураку пожелаем удачи.

МОМЕНТ  ИСТИНЫ

/производственный  роман-с/

– Ужас,  как  не хочется вас  огорчать, Василий  Степанович, –  секретарша  Ларочка привычно умостила свои  крупные, молочно-восковой  спелости  груди  на широком, как  двухспальная  кровать, столе  директора фирмы  «Радости  быта» Котомкина,  закинув  при  этом  ногу  на  ручку кресла  рядом  с его  правой  рукой. –  Ужас  как  не хочется,  поверьте,  но  вас  ожидают неприятности  по бытовой  линии.

–  Меня? –  Котомкин  понимал  толк  в  женской  красоте  и  глупости,  а  потому секретарши  менялись у него, как  овощи  в  витринах фирменных  магазинов. Плотные, упругие, брызжущие  здоровьем  и  наглостью «тёлки»,  что греха  таить,  не  отличались  знанием  делопроизводства,  но  ведь  и  цель,  для  которой  предназначались,  не  отражалась  в штатном  расписании.

–  Вас, вас, –  радостно подхватила  Ларочка, не предчувствуя  неожиданного.

– Меня  интересуют факты  в любой  последовательности, –  рука Котомкина уверенно  и  нежно  прошлась  по Ларочкиной  лодыжке, –  если,  конечно, они  у  тебя  есть.

– Право, Василий Степанович,  вы  как-будто  маленький.  Совсем-совсем  суворовец. Ребеночек у меня  будет.

Слёзы  Ларочки  выглядели вполне  естественно.

–  Неужели  ещё  не  родившийся  ребёнок  может  огорчить  будущую  мать?

–  Вы  и вправду  не  понимаете, но  люди не  дураки.  Смекают,  что к  чему.

–  И  что  к чему?

–  Всё  к  тому  же.  Мужа у меня  нет  и  неизвестно. Зато  с  вами  я  провожу  полный  рабочий  день, включая перерыв  на  обед.  Мы, можно сказать, неразлучны, как  Гоги  и  Магоги.

– Может с этих двоих и спрос? – прищурился  Котомкин, пробираясь от острого, как  неожиданный  переулок, Ларочкиного  колена  к  слабоосвещённой  главной  улице. – Женщины  часто  путают  следствие  с  последствиями,  а  причину  с  причинным  местом. Настал, будем  говорить,  момент  истины. Не  так  ли?

Завершив  с удовольствием  и не без морали захватывающую  прогулку  по  Ларочке-стрит, Котомкин  глубокомысленно вздохнул и  от  этого  вздоха Ларочкину  душу  переполнили неожиданные  и совсем  ненужные  сомнения.

– Буду  думать, – услышала  она.

– О  чём?

–  Имеем  ли  мы  право,  находясь  в  столь  близких,  если  верить  тебе,  отношениях,  служить  в  одной фирме? На  государственном  довольствии  этому  не  придают  особого  значения.  Там  коррупция расцветает пышнее, чем женские  прелести. Но мы  структура коммерческая  и  обязаны  блюсти  свой  интерес.  Эдак, каждый  сотрудник обеспечит себя любовницей,  долго  ли  мы  продержимся  на  плаву? Наша  задача  увеличивать  не население, а  доходы. 

Спустя  неделю на ларочкином  месте  хлопотала  новенькая.

–  Папашка  бузит?– поинтересовалась  она.

–  Случается, –  нехотя  подтвердила  Ларочка.–  В  основном,  в  рабочее  время.

–  Годится, – кивнула  новенькая. –  А  то  ведь  попадаются  трудоголики,  которым  и  после полуночи  не спится,  а  ты  добирайся  домой на  подачки  из  премиального  фонда.

Борис  Иоселевич

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА  – 14

Или НОВЫЙ ДЕКАМЕРОН

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

НЕУДОБСТВО ЕСТЕСТВЕННОГО УМА

               Из командировки Клаудио Бульони вернулся в отличном настроении. Причин тому было несколько, и, вспоминая две недели, проведённые в Риме, смаковал и обгладывал каждую в отдельности, как гурман мозговую косточку. Разумеется, в первую очередь, удачно проведённая защита известного политика, уличенного во взятках и, после долгих проволочек, преданного суду, каковой под напором общественного мнения, намеревался устроить юридическое аутодафе, разумеется, с благородной целью наказать преступника,  подправив авторитет юстиции, явно подпорченный в том же вездесущем и неугомонном мнении.

               Никто из коллег Бульони не сомневался, что тот взялся за безнадёжное дело. Вышло, однако, наоборот. Месяц, потраченный с помощью Эдуардо, на изучение многотомного дела, принёс обильные плоды, убедив в  двух, прямо противоположных вещах. С одной стороны, исчезли малейшие сомнения, если таковые и были, в виновности подзащитного, а с другой, обнаружилось немало упущений со стороны прокуратуры при ведении следствия. Торопясь отметиться в прессе, юридические мужи упускали из виду вполне очевидное, странным образом надеясь на невероятное, чем Клаудио Бульоне не замедлил воспользоваться.

               Эффект был огромен. Пресса бушевала, но гнев её обрушился на суд, тогда как мастерство адвоката, хотя и сомнительное с точки зрения морали, было признано единогласно. И теперь его ждало половодье клиентуры, хотя и прежде не  было причин жаловаться на её недостаток. Что же касается не чаявшего столь удачного для себя исхода политика, то  в надежности им обещанного, не приходилось сомневаться. И тут же доказал, что слово его не зависит от  силы ветра. В ходе шумного праздничного действа, устроенного спасённым, когда мозг мог лишь фиксировать происходящее, но не осмысливать возможные последствия, Клаудио завладела изящная разбитная сеньорита с прекрасным именем Ассия.

              

Когда утром, после ухода Ассии, не пожелавшей с ним позавтракать, сославшись на независящие от неё обстоятельства, официант гостиничного ресторана принёс заказ, оговоренный ещё накануне, по его выразительной мимике, с которой оглядел развороченную постель, и скупых словах, полагающихся в таких случаях обслуге, было понятно, что происходящее в этом номере случалось не однажды. 

               – Как тебя зовут, молодой человек? – поинтересовался адвокат, протягивая ему чаевые.

               – Альфред, с вашего позволения, сеньор, – последовал ответ.

               – Ты знаешь эту девицу, что была здесь ночью?

               – Ассию? Кто же её не знает.

               – Никак не могу вспомнить, где и когда я её взял.

               – И вспоминать нечего, сеньор. Таких не берут, их присылают.

               – Благодарю, Альфред за исчерпывающую информацию. Вот тебе ещё.

               – Благодарю, сеньор.

               А вечером того же дня, за ужином с женой, невольно отвлекаясь от мыслей о вчерашнем приключении, он завёл разговор об Агнесс.

               – Все эти дни мы практически не встречались, – объясняла Анна, не скрывая раздражения. – Ела отдельно, а когда пыталась её перехватить, разговора не получалось. «Извини, мама, я спешу»! — таков был единственный ответ.

               – Я спросил потому, что мне позвонила директриса колледжа сеньора Гримани с просьбой о встрече. Её якобы беспокоит поведение Агнесс, и она выразила надежду, что сможет побеседовать со мной с глазу на глаз в своём кабинете.

               – Недавно звонила и мне, жалуясь, что Агнесс пропускает занятия. И обыкновенно мы приходим к выводу, что девушке в её возрасте приятней погулять с подругами, чем корпеть в классе над скучной математикой. Сеньора Гримани отнюдь не пуристка.

               – А ты говорила об этом с Агнесс?

               –  Разумеется.

               – И что же?

               – Да всё тоже.  

               – Но если всё так безобидно, то вполне поправимо. Поедешь ты.

               – Хорошо, я с ней свяжусь. Но, может быть, ты прояснишь кое-что о предстоящем замужестве Агнесс.

               – Разве я не посвятил тебя в свои планы?

               – Как мне кажется, ты решил всё окончательно и бесповоротно, а ведь я не постороннее в этом деле лицо.

               – Отнюдь. Но твои мечты о женихе из высшего общества, столь же понятные, сколь и неуместные по нынешним временам, ничего хорошего не сулят Агнесс. Какой-то глупец, пусть и богатый, счастья ей не принесёт, а умный Эдуардо Виттали, обеспечит её и тем, и другим. Впрочем, на это счёт не хочу повторяться.

               – Но как отреагирует Агнесс? Да и не слишком она молода, чтобы принимать осознанные решения?

               –  Опять ты о своём. Кстати, я сам поеду в колледж.

               – Но ведь только что... Впрочем, как хочешь.

               В спальне он исподтишка наблюдал за раздевающейся Анной, а когда оказалась рядом, почти автоматически притянул к себе, а перед глазами неотступно стояла римская проститутка, ловкости которой могла бы позавидовать и, следовательно, позаимствовать, самая, что ни на есть, преданная супруга. И опять подумал об Агнесс, но отстранённо, не пожелав, вникать в его смысл. 

               Сделать это пришлось во время посещения колледжа, когда из уст его хозяйки, вальяжной шестидесятилетней мадонны, быстрыми, слегка обесцвеченными глазами, явно оценивающей настроение гостя с тем, чтобы угадать возможную реакцию на новость, для него припасённую.

               – Рада, уважаемый сеньор Бульони, что вы своевременно откликнулись на моё приглашение. Обычно они принимаются родителями моих учениц с большим опозданием, когда неприятности, а часто и несчастия, невозможно предотвратить.

               Гость поднял брови, и на лице его было написано такое недоумение, что директриса  поспешила с объяснениями, отказавшись, от обычно, принятого ею для такого рода случаев, обходного манёвра.

               – Слушаю вас, – настороженно произнёс сеньор Бульони. – Притом, со всем вниманием, на какое только способен.

               – Благодарю вас за то, что облегчаете мне возможность нелёгкого с вами разговора. Может показаться странным, что я обратилась непосредственно к вам, а не к вашей супруге, но, из бесед с Агнесс, поняла, главным для неё в доме являетесь вы, что и определило мой выбор. Хотя вы сейчас поймёте, как нелегко мне обсуждать поступки вашей дочери, пусть и с отцом, но всё-таки с мужчиной.

               – Я жду сеньора Гримальди с большим нетерпением.

               – Как вы думаете, сеньор Бульони, где сейчас ваша дочь?

               – Разве не у вас?

               – Должна быть у нас. Но её нет, а последний раз, видели на занятиях в начале прошлой недели, то есть примерно дней десять тому назад. 

               – И вы ничего нам не сообщили?

               – Сообщила.

               – Кому?

               – Вашей супруге.

               – И что она?

               – Обещала выяснить.

               – И ничего?

               – Будь хоть что-то, мы сейчас не сидели друг против друга.

               – Обещаю вам досконально во всём разобраться.

               – Это было бы очень славно с вашей стороны. Но, к сожалению, есть проблема, куда более серьёзная, разобраться с которой будет сложнее.

               Обошлось без уточняющих вопросов, но взятая директрисой пауза лишь насытила атмосферу ожидания тайными угрозами, приближение которых иной раз кажется страшнее самих угроз.

               – Ваша дочь занимается проституцией.

               Сеньор Бульони онемел. Прожжённый юрист, он ловко управлял своими эмоциями, что бы ни творилось у него внутри. Но внешне проявления никогда не выходили за рамки допустимого, так что   разгадать его чувства мог лишь, не менее опытный, собеседник, да и тот не всегда.

               – Откуда вам это известно?

               – От самой Агнесс.

               – Пожалуйста, разъясните.

               – В интернете обнаружены откровенные фото вашей дочери. Сегодня весьма модно выставлять напоказ свои тела, но,  в отличие от других, не просто демонстрировала тело, ничуть не стыдясь, но и отдавала его в распоряжение мужчин. Разумеется, мы тут же предприняли все меры к тому, чтобы эти публикации были удалены, поскольку речь шла о чести не только нашей ученицы, но и самого колледжа. Однако немалое число посетителей сетей их просмотрело, а это для нас такой удар, после которого мы не скоро оправимся. Кстати, там она была не одна, а со своей одноклассницей. Можно, конечно, воскликнуть: «О времена! О нравы»! Но ведь не каждый, даже читавший Шекспира, нам посочувствует.

               – Цицерона.

               – Простите, вы что-то сказали?  

               – Фраза эта принадлежит Цицерону.

               –  Возможно.   Кому бы она ни принадлежала, плохо будет не Цицерону, а нам.

               – Вы можете предъявить доказательства сказанному? – поинтересовался сеньор Бульони, и по голосу его можно было догадаться, что в тайне надеется на неисполнимость своей просьбы.

               – Разумеется, – последовал ответ и, приоткрыв ящик своего стола, вытащила тоненькую папочку и положила перед ним.

               Не раскрывая, он взял папку в руки, словно взвешивая её, и, тем самым, определяя, соответствует ли тяжесть обвинения её весу, и спросил:

               – Но ведь в такой ситуации надо бы принять какие-то меры предосторожности?

               – Я вам о них уже доложила, – ответила директриса, и в её голосе прозвучало нечто, похожее на гордость. – Сейчас этих кадров в интернете не найти. Но, судя по тому, что увидевших их немало, опасность разглашения висит над нами, как дамоклов меч.

               – Припоминаю. Простите, что повторяюсь.

               – Я понимаю вас, как вряд ли поймёт кто-то другой.

               Вернувшись, успокоил Анну жестом, ровно ничего для неё не означающим, и ушел в кабинет, предупредив служанку, что ждёт Агнесс у себя.

               – Последнее время она приходит поздно, господин, – помешкав, сообщила служанка.

               – Как поздно?

               – Когда мы уже спим.

               – Не страшно. Если уйдёте спать, сделаю это сам.

               – Но господин может ей позвонить.

               – Да, конечно. Но я предпочитаю не отвлекать её от дел, если таковые у нее есть.  

               – Слушаюсь, господин, – ответила служанка, и что-то в её голосе показалось ему подозрительным. То ли насмешка, то ли сочувствие. Но он отогнал от себя эту мысль и больше к ней не возвращался.

               Походив несколько времени взад и вперёд по кабинету, сел за стол и раскрыл, наконец, злосчастную папку. Увиденное потрясло его. Агнесс... Малютка Агнесс, которую считал наивной и даже с беспокойством думал о том, что укладывает её в брачное ложе без достаточной к тому подготовки, а, значит, не найдёт в происшедшем той радости, без которой первое соприкосновение разгоряченных тел может нежелательным образом отразиться на её семейной жизни.

               И вдруг узнаёт, что волнения его на сей счёт оказались напрасными. Она знала не меньше, чем он, самовлюблённо причислявшего себя  в подельники дон Жуану или Казанове. Она вполне могла дать фору своей матери, а уж её-то не обвинить в неведении и в пору девичества. Яблоко от яблони? Скорее всего, от того, что сорвала Ева в саду Эдемском и надкусила с жадностью. И без осознания этой жадности никогда не понять женщину, если даже женщина тебе жена или дочь.

               Уразумев это, подумал о том, о чём думал и прежде, не решаясь в том признаться даже самому себе. Ещё и ещё всматривался в разложенные на столе фотографии, и не мог наглядеться. «Какая женщина!  С ума можно сойти». И тут же одернул себя: «Дочь она тебе, глупец! А то, что не родная не сможет стать оправданием». 

               Сколько времени просидел перед разложенными, наподобие карт, фотографиями, он сообразил лишь тогда, когда раздался робкий стук в дверь. Очнувшись, зажёг настольную лампу и поглядел на время. Стрелки приближались к полуночи.

               – Войди, – разрешил он.

               Борис Иоселевич                                       

/ продолжение следует /

НЕСКОЛЬКО ПСЕВДОУРОКОВ МИФОЛОГИИ -4

НЕСКОЛЬКО  ПСЕВДОУРОКОВ  МИФОЛОГИИ – 4

МЕССАЛИНА

Что ждать прикажите

От тучной Мессалины?

Утех любовных,

Скрытых под периной,

Для тех, кто страстью

Исходя, как соком,

Глаз не спускает

С женских разносолов.

У Мессалины свой подход

Келейный:

«Иди ко мне, проказник,

И налей мне!

И много не болтай,

Берясь за тело,

Тебе подобных я

Перевидала:  сначала

Притворяется умелым,

Чем ближе к телу —

Дальше от начала.

Как утомляют споры

С чужой плотью:

Спрос на свежатинку.

А не на мастерство...

Хоть иногда партнёр

Бывает потным,

А ты лежишь и думаешь —

Дерьмо!

Не впрок такому

Даже завтрак плотный.

Мне — пересортица —

Лишь прихоть и пустяк,

И, если попадётся

Простой плотник,

Я плотью не побрезгую

Никак.

Пусть император

Правит своим Римом,

А я — в постели —

свой веду подсчёт.

Любому отдаюсь я

С тем же пылом,

С каким потом

Отправлю на правёж.

Моя душа не знает

Середины:

Мне от неё не в радость

И не в толк.

И даже к  Господу придя

С повинной, его заставлю

Осознать свой долг».

ЕЩЁ О МЕССАЛИНЕ

С Мессалиной мешанина

Получилась,

С кем-то ночью Мессалина

Обручилась.

Обручилась, облачилась,

Облегчилась...

Ходят шлюхи: «Очень скверно

Получилось»!

Только верить этим

Шлюхам нет резона —

Мессалина помешалась

На озоне.

Захотелось подышать ей

Полной грудью,

Чтоб мужчин вокруг

Валялись груды.

И тогда, по мненью

Мессалины,

Будет мессу отслужить 

Причина.

               Мессалина — жена римского императора Клавдия, убитая по его приказу с тем, чтобы иметь возможность жениться на племяннице Агриппине. Мессалинами, иносказательно, называют бесстыдных и распутных женщин.

КАССАНДРА

Уподобиться Кассандре,

Это то, о чём мечталось:

Быть пророчицей несчастья,

Если даже жить в Массандре.

А в Массандре: вина! вина!

И пророчить — значит лгать,

Потому что с долей львиной

Осеняет благодать.

               Прорицательница Кассандра, согласно античному мифу, отвергла любовь бога Солнца Апполона, за что была им наказана: перестали верить её предсказаниям и считали безумной.

ГЕРАКЛИТ

Жалуется Гераклит:

«Что-то сердце барахлит!

Спазм сердечный не унять,

Пост аптечный не прервать».

Да откуда Гераклиту.

Философии пииту,

Знать, что сердце иногда

Может, как сковорода,

Обгореть в костре, который

Жизнью называет кто-то.

Знать не может, это точно,

Знахарь он или заочно

Медицинский факультет

Одолел за много лет,

Всё равно он в нашей буче,

Глупой, шумной и вонючей,

Хоть Софокла призовёт,

Ни хрена не разберёт.

Даже с бабой, даже с бабой,

Доброй, сладкой и румяной,

Из-за греческого лика

Общий не найдёт язык он.

Что мы скажем Гераклиту,

Что мы на него сердиты,

Что помочь ему, увы,

Не способны, хоть умри?

Может в Греции, где франты

Фрукты запивают кьянти,

Помогли бы Гераклиту,

Ведь сограждане они-то.

Ну, а мы, при всём желаньи...

Впрочем, в виде наказанья,

Подведём его под «вышку»,

Чтобы в чистенькой манишке

Он, согласно приговору,

Был доставлен к прокурору,

Изувечен — и прощён,

С тем в тюрягу возвращён.

Отсидит — у нас не смыться,

Афинянин или кто.

По утрам не будет мыться,

Вечером — смотреть кино.

Из газет получит «ПРАВДУ»,

Что в клозете на крючке.

От неё услышит: «Прав ты!

Коммунистом будь в беде».

В общем, всё, как в новой эре,

Можешь хоть мозги отъэрить.

Повинись, признай вину,

Приписав её вину.

Постучи к спартанцам в дверь

И кати в кибитке в Тверь.

Хоть у них забот немало:

Слабый — в море со скалы...

Для начала этим слабым

Можешь оказаться ты.

               Гераклит  — древнегреческий философ-пессимист.

ГЕРАКЛИТ И ДЕМОКРИТ

Гераклит и Демокрит

Друг на друга не глядит.

Что же их в стране родной

Развело не по прямой?

Потому не по прямой,

Что один — совсем чумной,

А другой — хоть тоже,

Не сейчас, так позже.

Гераклиты, вашу мать,

Беды могут накликать.

Демокриты — тут как тут,

Беду руками разведут.

Так живут себе во лжи

Сии мудрые мужи.

Об одном — в народе —

Говорят, что вроде...

О другом, что вроде,

Тоже при народе.

Так в историю вошли

Оба эти грека,

Лишь за то, что пессимист

С оптимистом трёкал:

«Ты народ завёл куда»?

Ответ: «Куда надо»!

Вот с такими разберись,

Где Марлон, где Брандо?

Кто их, умных разберёт

В общей нашей жатке?

Гераклитов — пруд пруди,

Демокритов жалко.

               Демокрит — греческий философ оптимист.

Борис Иоселевич

/ещё будет/