НИЧЕГО НЕ СЛУЧИЛОСЬ

НИЧЕГО НЕ СЛУЧИЛОСЬ

/ РАССКАЗ ПОТЕРПЕВШЕЙ /

Не каждый день получаешь квартиру, а потому за ордером в райисполком шла, как за орденом.

Встречена была молодым элегантным чиновником — воплощённой  вежливостью и обходительностью: через два слова на третье — «заранее благодарю», через пятое на шестое — «извините за беспокойство».

В ситуации менее  драматической  моё женское любопытство попыталось бы разглядеть в нём  и иные достоинства, но в тот момент я,как сомнамбула, шла по карнизу судьбы,опасаясь неосторожным движением спугнуть её благосклонность.

Между тем, представитель власти, ещё раз внимательно изучив документы, вынес приговор, которого я так долго ждала:

– Квартира предоставлена вам на законных основаниях,не придерёшься,хотя бы и при желании. Но, чтобы законные ваши права были законным же образом оформлены…– чиновник запнулся, выдержав томительную, как вечность,паузу,– придётся...кхм…кхм… дать. Понимаю / жест, заставивший меня проглотить немедленный ответ,и,как оказалось позднее,очень кстати/, что именно вы сейчас обо мне думаете, но не нам
менять то,что не нами установлено.

Меня будто в тёмном подъезде огрели молотком. Возмутило не столько требование,сколько форма, в какой оно было высказано. Что, я Манон Леско или интердевочка какая-нибудь? Оттого, что муж у меня олух и всего приходится добиваться самой, никому не даёт право ставить меня  в положение, из-за которого потом всю жизнь ходишь сгорбившись. По счастью, я во время опомнилась: надо быть совершеннейшей  дурой, чтобы в судьбоносных обстоятельствах корчить из себя борца за право женщины отдаваться по желанию, а  не по  требованию.

Синдром старухи, оставшейся у разбитого корыта, витал надо мной, как над известным персонажем тень его злополучного отца. Итогом всему было бы возвращение в комнатку на четверых в общежитии, где, похожая на надзирательницу концлагеря, комендантша строго следила за тем, чтобы без коробки конфет и прочих пряностей в запретную зону не просочился мужской дух, что, при вечной сексуальной озабоченности моего Пети, выливалось нам в копеечку.

Притом, что Петина квартира при живой маме для меня оставалась недоступной. Бдительная, как пожарник на каланче, свекровь вбила себе в голову, что подарила сына человечеству, а не отдельно взятой женщине, к тому же не самой подходящей. Тогда почему облагодетельствованное человечество не спешит обеспечить его жилплощадью?

В общем, бред полнейший, а в бреду, как известно, брода нет. Пришлось убеждать себя,что подчиняюсь неодолимой силе, легко ломающей солому морального сопротивления.И сразу полегчало на душе. А когда от вожделенной квартиры меня отделяли только лифчик и трусики, я поняла, что окончательно избавилась от остатков наивности. Ни чем иным не могу объяснить, что не умерла от позора,услышав свой голос:

– Сначала подпишите ордер, а уж после…

Сидевший ко мне спиной, чиновник оторвался от  бумаг и в этот момент произошло нечто: расплющенная в привычную улыбку, его физиономия неожиданно мертвеет, глаза вываливаются из орбит, как бильярдные шары из лузы, рот ищет губами воздух, а руки непроизвольно хватаются за какой-то листок, что-то чёркают на нём и суют мне, одновременно выталкивая, лишенную, как осеннее деревце, одежд,  из кабинета.

– Как вы смеете!– возмутилась я.– Что подумает обо мне секретарша?

На улице, отдышавшись, рассмотрела  ордер, решив про себя, что чиновника кто-то спугнул. Иного объяснения,успокоительного для моей женской гордости,не нашла.Некоторой компенсацией за постигшее меня разочарование сочла то, что, вопреки всему, сохранила супружескую верность, хотя моего  недотёпу-муженька  следовало хотя бы раз  проучить по-настоящему.

  Петя ждал меня и первым его вопросом было: «Дала»? Я едва не выпала в осадок, а Петя, не замечая моего состояния, пояснил:

– Только и слышно, что в органах власти взяточник на взяточнике сидит и взяточником погоняет. Стало быть, поклёп! Не исключаю, что кое-где у нас порой сохранились родимые пятна капитализма, но, судя по всему, исчезают безвозвратно…

  Борис  Иоселевич

ДЕТИ РЕЙХА

ДЕТИ РЕЙХА

 

/ размышления на развалинах

политики толерантности /

 

1.

 

 

                Некий немец, величие коего долгое время оспаривалось на том лишь основании, что цель, перед собой поставленная, оказалась ему не под  силу, нынче снова входит в моду, знакомо вздыбливая вверх правую руку и бойко шевеля усиками с неисчислимых экранов, книжных и газетных страниц.

 

                Выясняется то, о чём следовало догадаться много раньше, но лучше поздно, чем когда-нибудь: непосильное не обязательно преступное, и вина несправедливо опороченного «пророка»  / коль скоро вообще имела место быть / в нетерпеливом желании одним махом завершить задуманное, без учёта непредвиденных обстоятельств и своих / как оказалось, ограниченных /  возможностей.

 

 

                Угождая собственному тщеславию / обычный недостаток гениальных натур /, упомянутый немец устремился к цели с неоправданной поспешностью, забыв, что всякому следствию предшествуют причины, без учёта которых рискуешь не только делом своей жизни, но и самой безупречной репутацией.

 

 

                Надо ли удивляться, что вынашиваемая веками мысль человеческая, казалось бы, достижимая в пределах одного решающего усилия, по легкомыслию и недальновидности, возложившего на себя бремя её исполнения, отложится «на потом» и ляжет бревном на плечи следующих поколений, вынужденных дружно работать гениталиями, дабы восстановить утраченные способности к воспроизводству прежних идей. По счастью, печальная неудача не только не похоронила неумирающую мысль, а, обогатив  опытом воистину бесценным, вновь возродила надежду на будущее, на какое-то время угасшую под пепелищем второй мировой войны.

 

 

                Кстати, о тщеславии. Судить гения по его недостаткам, не значит ли упустить уже обретённую им руководящую нить там, где другие только-только её нащупывают? Да, упомянутый немец был не в меру страстен и хлопотлив, но было бы ужасной несправедливостью со стороны потомков винить его за то, что не сумел поставить жирную точку там, где предшественники вынужденно ограничивались многоточием. А то, что задуманное с трудом воспринимается логикой, так называемых гуманистов, удивляться не приходится, поскольку не в их возможностях осознание высших нравственных целей, а лишь ублюдочное понимание «общей для всех» справедливости. Эта кладбищенская благодать не для тех, кто привык дышать полной грудью.

 

 

                Успех гениальной задумки, не сразу понятой и не скоро оценённой, достигается   Высшей Волей, вложенной в Избранника, путь которого к цели отмечен не препятствиями, а вехами. Отсюда оправданная жестокость, ибо в борьбе за существование вегетарианцы не побеждают. Для непокорных выбор не предусмотрен, зато мудрая покорность вознаграждается правом оказаться пусть не в числе победителей, но зато не среди проигравших.

 

 

                Будучи неплохим психологом, наш немец понимал, что предстоящую горечь им задуманного в отношении всех народов Европы, следует предварить хоть какой-то радостью. И этой радостью для них, ещё не ведающих своей судьбы, сделалось, проверенное опытом и временем, средство, имя которому еврей. С той небольшой, но существенной разницей, что в этот обычный и привычный способ отвлечения, упорядоченный гений немца внёс то, до чего не додумался никто прежде. Ибо, вместо разрозненных и малоэффективных антиеврейских акций, обыкновенно заканчивающихся временным кровопролитием, и, в сущности, недостойных усилий, на них затраченных, была начата глобальная операция, предусматривающая не просто случайный погром или массовый  исход, а полное и «окончательное решение еврейского вопроса».

 

2.

 

                И то, что, в конце концов, идея не удалась, случайность, а не просчёт. Немец, глядевший далеко, но вблизи несколько подслеповатый, пренебрег народной мудростью, актуальность которой не раз подтверждалась в политике: не складывать в одну корзину пресловутые яйца. Сначала следовало решить «еврейский вопрос», тем самым, исполнив тайную мечту многих народов, пусть и с тысячелетней задержкой, и привлечённые таким способом сердца, сами отдались бы под его опеку, не дожидаясь возможного к тому принуждения. Но, так как оба намерения осуществлялись синхронно, к тому же раскалённой добела силой, рубаха, горящая на всех, заставила прежде инертные народы,  забыв обо всём, сосредоточиться исключительно на общем спасении.  

 

3.

 

                Когда рассеялся дым сражений, страсти, ими вызванные, поутихли, а раны постепенно зарубцовывались, возвращая победителей к забытому великодушию. Они простили евреям их несчастья, снова приняли в свою семью, а некоторые даже каялись и, стуча кулаком в общую интернациональную грудь, обещая сделать всё, чтобы подобное «никогда больше не повторилось».

 

 

                Причин не верить у евреев не было, но и веры тоже. Научённые слишком горьким опытом, что под луной нет ничего вечного, кроме «вечного жида»,  постарались обезопасить себя единственно возможным способом, соорудив собственный Дом, дабы иметь возможность укрыться в случае политической непогоды и антисемитских завихрений.

 

 

                Тем более, что идея такого Дома была не нова, и даже лёгкая на поминки Лига Наций, из-за разноголосицы мнений, не отличавшаяся особой продуктивностью, приняла согласованное решение, предоставив кочующему, не по своей вине, народу — единственное место, пригодное для их сосредоточения — Палестину. Здесь евреи появились на свет божий, отсюда ушли в тысячелетнее изгнание, и Лига Наций, незадолго до своей кончины, вернула евреям надежду на жизнь. Так что голословные утверждения, будто такая надежда — результат усилий ООН, не имеет под собой никаких оснований. ООН лишь подтвердила решение своей предшественницы, для неё обязательное. 

 

 

                – Как же, как же, – поддакивали, объятые, как ватой, победным благодушием народы, – собственный дом, стало быть, еврейский? Замечательно! И хотя в каждой стране таких домов навалом, они называются, кажется, синагогами, но один, ещё больших размеров, могущий вместить сразу всех... Ох, уж эти умные еврейские головы, с ними не соскучишься.

 

 

                И то, что могло раздражить, неожиданно обернулось для всех догадкой, которую сами не сразу усвоили и освоили.  Ведь как это, в сущности, замечательно, когда евреи не вразброс, ибо, собранные вместе, не создадут чисто экономических проблем хотя бы потому, что, в случае новой необходимости,  не придётся тратиться на транспорт для их перевозки. И на сооружении гетто большая экономия, поскольку евреи, собственными неуёмными силами, сами же его возвели. Но, в отличие от стремительного немца, осмотрительные наследники отказались от всякой поспешности, избрав пошаговую дипломатию, взамен прыжков, подчас ведущих в бездну не тех, для кого предназначалась.

 

 

                И результатом этого понимания  стало, во-первых, то, что Европа, устраняясь от открытой конфронтации с новой страной, качающейся на своих неокрепших ногах, как тростник на ветру, передоверила эту задачу, тесно окружавшим её арабским шейхам, тем самым, что ещё недавно активно контактировали с войсками Роммеля, а, значит, противостояли  антигитлеровской коалиции. Но война закончилась — забудьте. Да и кто, кроме ближневосточных наследников фюрера справится с новой задачей, открыто не объявленной, но тайно готовящейся.

 

 

                Обрадованные собственной прозорливостью, они принялись помогать евреям / скорее советами, чем по совести / в обустройстве. С беспокойством оглядываясь по сторонам: как бы не спугнуть евреев, и не раздражить арабов.  Но такое сидение на шатком политическом коромысле было чрезвычайно невыгодно и неудобно. У арабов была нефть, а у евреев клочок не обустроенной и не обработанной земли. А тут ещё, по врождённой европейской интеллигентности, приходилось не обращать внимания на раздражающие мелочи, вроде тех, что евреи дали своему новообразованию вызывающее название Израиль, не выбрав менее претенциозное, зато больше   соответствующее их скромному положению в мире, например, Изя. Однако смирились. Следовало дать дитяти потешится, ибо плакать ещё предстояло.  

 

                4.

 

                 

                И, как в воду глядели. Ближайшие соседи Израиля оказались не столь терпеливы и расчётливы, затеяв одну за другой шесть войн, начисто проигранных, но не угомонившихся даже в перерывах между ними. А поскольку «ничто на земле не проходит бесследно», казалось бы, навеки ушедшая в небытие вместе с автором, идея «окончательного решения еврейского вопроса» обрела новую жизнь. Притихшие на время её сторонники, снова стали выбрасывать выше головы руки в известном приветствии, братаясь с мусульманами, поскольку, кроме новой-старой «идеи», их объединило разливанное море «чёрного золота», в купе с вожделенным «жёлтым дьяволом». Вопли, объединённых в едином порыве душ, считающих свою выгоду не полной, пока евреи не поддадутся на уговоры исчезнуть с лица земли, слились в драматическом хоре, с требованием «вернуть украденные у арабов земли». Эта небольшая поправка к прежнему тезису «утопить евреев в Средиземном море», значительно облегчило европейцам открыто принять сторону «ограбленных», разом избавившись от обветшалых покаяний собственной совести, и лишив евреев их неуместных надежд.

 

 

                Сами же арабы, осознав, что, силой оружия с евреями не управиться, а полностью рассчитывать на стойкость дряхлеющей Европы  не приходится, избрали другое, не менее эффективное средство навечно закрепить за собой лояльность союзника: самим заселить Европу.  Чтобы с удобного плацдарма, предварительно освоенного подкупом, шантажом и предательством, превратить мечту многих поколений мусульман в реальность: подобно тому, как крестоносцы возводили церкви на мусульманских просторах, восславить Аллаха на европейских угодьях. Так, незаметно для европейцев, заселение превратилось в оккупацию, и в толерантной Европе, совокупно с текстами из Корана, с высот минаретов, в поэтическом лексиконе муэдзинов, вместо длинного слогана ненасытного немца, появился его более короткий, но не менее доходчивый, и, следовательно, не требующий интеллектуальных усилий, близнец:  «Смерть евреям»!

 

 

                               Лицемерие, и без того бывшее всегда одной из важнейших составляющей политики, но, по умолчанию, служащей как бы её фоном, а не сущностью, вдруг сбросило, казалось бы, приросшую к его лицу маску толерантности, и напрямую заговорило о своих правах считаться лишь с собственной выгодой, а не с тем, что позволяет, не сказать совесть, а обычное приличие.

 

 

                5.

 

 

                И пошло и поехало. Как и положено побеждённым, европейцы, вкупе со своими прежними убеждениями и предрассудками, глубоко спрятанными, но не изжитыми, всё более и более овладевали не только мусульманскими символами, но и лексикой. Однако, предшествующий неудачный опыт сказывался, и потому свои антиеврейские намерения обернули в упаковку заботливости, уверяя, что только гетто минимальных размеров обеспечит евреям максимальные условия для счастливого прозябания. Одновременно, предоставив арабам действовать нахрапом, притворялись непонимающими еврейского возмущения: ведь арабы борются за свои исконные земли!   

 

 

                6.

 

 

                Решено было действовать против строптивцев посредством законов, прежде  не существующих и, следовательно, не проверенных опытом человечества. Но в этом не было необходимости, поскольку распространялись они не на всё человечество, а лишь на одну, всем мешающим национальность.

 

 

                Первым из этих законов стало то, что агрессор, напавший на Израиль и потерпевший поражение, как бывало испокон веков, не наказывался потерей земель, с которых непосредственно начиналась агрессия.  Оставшийся непреложным для всех остальных народов, был отменен для Израиля, а потому, занятые им территории стали считаться оккупированными.

 

 

                Не менее удивительным стало другое правило, опять же, исключительно относящееся к Израилю, считать агрессором не того, кто начал войну, а Израиль, в случае его победы. А поскольку обыкновенно побеждал, то обычным сделались обвинения в «непропорциональном применении силы», тогда как по всем правилам войны именно преимущество в силах позволяет победить противника. И, конечно, в гибели мирных жителей, особенно детей, что выглядело откровенным лицемерием, поскольку, в рядом идущих войнах, ни дети, ни мирные жители, погибающие в неисчислимых количествах, никого не занимают и откровенно игнорируются.

 

 

                Произошла также некая, приятная для арабов, путаница с беженцами, естественным следствием навязанным ими же войн. Неудивительно, что восемьсот тысяч евреев с Ближнего Востока, бежали в Израиль, оставляя всё своё имущество, отнюдь не малое, поскольку на нём, в значительной мере, держалась экономика арабских стран.

 

 

                Бежали из вновь созданной страны и полмиллиона арабов, притом, что их никто не изгонял. Но их убедили свои же, что бегство их будет недолгим, и предлагается с единственной целью,  избежать потерь от «дружественного огня». Дескать, в ближайшие дни евреи будут уничтожены, а вы вернётесь не только в свои дома, но и в еврейские тоже.

 

 

                Не получилось. К тому же не все арабы поддались на провокацию, доказательством чему служат те двадцать процентов, что составляют население Израиля. Тогда как исчезновение евреев было абсолютным. Конечно, легче арабам от этого не стало, зато бежавшие неплохо послужили новой стране, сделав её едва ли не самой процветающей в регионе, и это при полном отсутствии полезных ископаемых, которыми так щедро торговали наши враги.

 

                И тут мировое сообщество взялось за «спасение» палестинских беженцев, требуя полного и безоговорочного  возвращение всех и каждого на родные пепелища, удивительным образом не «заметив», что в результате второй мировой войны, проигранной Германией, появились немецкие беженцы, о возвращении которых никто даже не заикался. Но палестинским была предоставлена особая привилегия: быть вечными беженцами во всех последующих поколениях. Так что, количество их нечувствительно выросло от полумиллиона до восьми, опять же миллионов, жаждущих увеличить собой население страны, ставшей жертвой их же агрессии. И не просто вернуться, а получить компенсации. А пока страны-радетели, сосредоточили их в лагерях, мягко говоря, с пониженным уровнем жизни, используя как горючий материал в борьбе с Израилем. При том, о евреях, бежавших из арабских стран не было и помину.

 

 

                Так вернулось то, что, казалось бы, должно быть забыто. Дело упомянутого немца процветает и ширится до размеров, им явно непредусмотренных, и его духовные дети, дети третьего рейха, воодушевлённые представившейся возможностью, сулящей близкий успех, снова занялись привычным делом уничтожения евреев, не замечая, что, тем самым, уничтожают и себя. А то, что даже слепая курочка иногда находит зёрнышко, в данном случае не может служить причиной самоуспокоения, ибо «зёрнышко», подброшенное арабами, оказалось отравленным. Заселённая мусульманами Европа, на сей раз вполне добровольно, снова позволила заковать себя в цепи, куда крепче тех, от которых с трудом избавилась. И то, что случилось это без намёка на сопротивление, лишь подчёркивает безнадёжность положения, в котором оказалась.

                Борис Иоселевич

 

 

 

 

                                      ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА – 5

 

 

 

НЕТ БУНТА, НО И НАСТОЯЩЕЙ ПОКОРНОСТИ ТОЖЕ

 

Они не вошли в дом, а пошли в сторону моста Вздохов. Вечер был свеж. Лодки тесно прижимались друг  другу, слегка покачивающимися бортами, и обе девушки очень их напоминали, хотя не замечали этого. Они отошли достаточно далеко, но Агнесс не произносила ни слова. Рената, искоса наблюдая за ней, понимала, что Агнесс чем-то серьезно озабочена, хотя, казалось, к тому не было и не могло быть никаких оснований. Ведь они расстались всего несколько часов назад, и за такой короткий срок вряд ли могло что-то случиться. Хотя любая неприятность никогда бывает не к сроку.

 

 

И Рената не выдержала:

 

 

– Агнесс, милая. Я устала и хочу спать. Неужели наш разговор нельзя отложить до завтра?

 

 

– Поверь, – прервала, наконец, молчание Агнесс, – если бы это было возможно, я бы тебя не потревожи­ла. Но я сама виновата. Мне так было хорошо и интересно с тобой, что забыла, ради чего пригласила тебя. Но сейчас, мне кажется, это к лучшему, чем, если бы наш разговор состоялся сразу. Я не смогла бы говорить с тобой так честно и искренне, как сейчас. Пришлось бы лгать, изворачиваться, недоговаривать. Зато теперь буду  откровенна, как на исповеди. И если ты мне поможешь, стократно отплачу тебе добром. Я умею быть благодарной. Ты меня поняла?

 

 

– Пока еще нет. Но ближе к телу, как говорит мне друг, когда мы остаемся наедине.

        

– А этот друг, случайно не Андреоло? 

 

 

Рената остановилась, резко повернула к себе подругу и строго, так, во всяком случае, показалось Агнесс, спросила:

 

 

– Причем здесь он?

 

– Прошу тебя, – взмолилась Агнесс, – будь со мной откровенна. Поверь, у меня никаких задних мыслей. Я всё, всё объясню. Но пока отвечай на мои вопросы.

 

 

– Нет, не он.

 

– Ты всё еще настороже. И у меня нет иного выхода, как открыться тебе первой.

 

 

 И она рассказала о том, о чем читателю уже известно. Рената слушала ее, не проронив ни слова. А когда Агнесс умолкла, спросила:

 

 

– Когда истекает срок?

 

 

– Послезавтра утром.

 

 

– Значит, завтра у нас еще  есть. Тогда и поговорим. Иди спать.

 

 

– Может,  пойдем ко мне?

 

 

– Я бы с радостью. Но ты не дашь выспаться. А чтобы помочь тебе, я должна быть в форме. Да и тебе  не помешала бы таблетка снотворного. До завтра.

 

 

Агнессе спала, но все виделось так ясно, что испугалась этой ясности. Ей снился Андреоло, добравшийся, наконец, до нее и бравший ее раз за разом с таким остервенением, как если бы она была, если и не последней женщиной на земле, то, во всяком случае, в его жизни. А рядом сидел Сильвано, ничуть не удивленный происходящим, и даже взявший на себя роль советчика, открывающий Андреоло такие тайны, которые, она была в том уверена, навсегда останутся между ними.

 

Потом оба исчезли. Их заменила толпа мужчин, с такой жадностью на нее глядящих, что догадаться об их намерениях не представляло труда даже замутненному сознанию. Но брали они ее не «навалом», а с вежливостью истинных джентльменов, испрашивая разрешения всякий раз, когда  переступали ее друг другу. Она даже не пыталась кокетничать, корча из себя недотрогу, так как все они были, словно на подбор, красавцы, но не сладкие, как Сильвано, а мужественные и крепкие, и она купалась в удовольствии, ими доставляемом, как в душистой ванне. А на жалкие потуги Сильвано, и здесь никуда не девшегося, обратить на себя внимание, отвечала откровенным презрением.

 

 

Она полностью осознавала свое участие в оргии, и в то же время ощущала себя наблюдателем со стороны. Это ей что-то напоминало, но что не умела сообразить, и только напрягшись, поняла, что снова видит себя на большом-пребольшом экране, как тогда, в комнате Андреоло.

 

 

         Потом наступила тьма кромешная, вихри, умирающие, будто тающие на солнце, мелодии Россини. Кто-то, она не смогла разобрать, кто именно, играли ею, как мячом, перебрасывали друг другу, и если ее что-то смущало, то вовсе не происходящее, а его анонимность. Они превратили ее в игрушку, а ей хотелось быть активной участницей, глядеть каждому в глаза и улыбаться…

 

 

– Оставь меня в покое! – закричала она, отбиваясь от тени, клонившейся над ней. – Поди прочь!

 

 

– Пойду, госпожа, пойду, только прежде проснитесь, а то опоздаете в колледж. Я ведь делаю то, что мне приказано.

 

 

– Ах, извини, милая Янина, – с трудом раскрыла глаза Агнесс, но, поглядев на часы, вскочила.

 

 

ПО НАКЛОННОСТИ СОБСТВЕННЫХ МЫСЛЕЙ

 

 

Она опоздала почти на полчаса. Учительница по зарубежной литературе, прозванная Абракадаброй, неприязненно покосилась, но промолчала, зато соседка по парте Эльвира прошептала запыхавшейся Агнесс:

 

         – Зачем ты пришла? Абракадабра способна уморить даже мертвеца, а ведь мы с тобой пока еще живы. – И на перемене, когда они вышли во двор, продолжала бубнить: – Господи, это дура еще нудней, чем ее любимые писатели.

 

 

Элеонора была разбитная, неплохо сколоченная девица, родители которой выбились из нищеты собственными силами, но с материальным достатком так и не обрели светский лоск, и даже возникни у них такое желание, вряд ли сумели бы привить его дочери.  Не удалось обтесать девушку и колледжу. Учителя, иначе как хулиганкой, ее не называли и любую другую выперли бы за милую душу, но отец, сделавший состояние на биржевых спекуляциях, так щедро оплачивал их терпение, что сама мысль,  утратить, рано или поздно, источник доходов приводила их в ужас.

 

 

Разумеется, Элеонора использовала свои возможности, как сама говорила, на полную катушку. Скабрезные истории, почерпнутые в интернете и в бульварной прессе, водопадом низвергались из ее уст. И слушательницы, утопая в воображаемом пороке, не позволяли себе забыть, что репутация скромниц просто обязывает их относиться с презрением к развратнице. И Агнесс, следуя этому правилу, для самой тягостному, тем более, что сидели они за одном столом, старательно укрепляла свою репутацию скромницы, внешне сводя их общение к пустой формальности. Что было замечено учителями, одобрено ими, но попытки разъединить их  оказались безуспешны. Сошлись на том, что сдерживающее влияние скромницы Агнесс, заставляет Элеонору держаться в границах разумного, по крайней мере, во время занятий.

 

 

Во дворе колледжа они, не сговариваясь, выбрали тенистый уголок. Достали из полиэтиленовых мешочков бутерброды и, не спеша, продолжили девичью беседу, неограниченную условностями и, следовательно, исключающую лицемерие.

 

 

– Так чем тебе не угодила Абракадабра? – смеясь и почти забыв собственные неурядицы, поинтересовалась Агнесс. – Неужели опять о высокоморальных отношениях между мужчиной и женщиной?

 

– А о чем другом может вещать старая дева? На сей раз вытащила из своего потайного местечка, нетронутого развратом, историю какого-то русского графа, кажется, писателя, влюбившегося в какую-то девицу, то ли она влюбилась в него, но так или иначе вознамеривался на ней жениться, но узнал, что его чистым намерения предшествовала её нечистая связь с неким музыкантом. Возмущённый, он потребовал разъяснений. Но дураку не разъяснишь, что умному понятно без слов. Не успокоившись на этом, стал забрасывать письмами с моральными проповедями и так довел бедняжку, что она, то ли с горя, то ли от злости,  вышла на улицу и отдалась первому, кто попался ей навстречу.

 

 

– А как бы поступила ты? – хитро поглядела на нее Агнесс.

 

 

– Не знаю… Право, не знаю… – И, помолчав, добавила: – А знать бы хотелось. Ужасно хотелось бы знать.

 

 

– Но когда у тебя «это» случилось…

 

– У меня «это» еще не случалось, – перебила она Агнесс. – И если до той поры не сойду с ума…  – Она замолчала и, не глядя на Агнесс, пробормотала: – Я, кажется, разболталась. Надеюсь, ты не воспользуешься…

 

 

– Нет, конечно. Но я была уверена…

 

 

– Не только ты, даже девчонки и учителя. Именно их уверенность поддерживает меня на плаву. Но, боюсь, надолго меня не хватит.

 

 

– Бедняжка, – только и сумела сказать Агнесс.

 

 

– А ты, надо полагать, вовсе не бедствуешь. /Выждав /. Угадала? И давно? Врать не хочешь, а признаться не решаешься. Ладно, я буду спрашивать, а ты можешь не отвечать. И так пойму. Кто из вас кого уговорил? Ну, не молчи же, ответь, наконец. Я ведь перед тобой распахнула тело. Ты ведь знаешь, как для меня важно услышать именно от тебя…

 

 

– Почему именно от меня?

        

 

– Ты считаешься паинькой, никому и в голову не придет заподозрить тебя, особенно, когда сравнивают со мной… Надо же так суметь! А может тебя изнасиловали? Ты сопротивлялась?

 

 

– Кончай ерничать! Никто меня не насиловал.

 

– Сама?

 

 

– Да.

 

 

– Расскажи.

 

 

– Не сейчас.

 

 

– Когда-нибудь меня не устраивает.

 

 

– Придется потерпеть.

 

 

– Ответь, только честно: сама подошла и сказала?

 

 

– Я согласилась.

 

 

– Я тоже соглашусь. Первый, кто появится в этом дворе, получит меня, когда захочет и как захочет. Как ужасно быть целкой. Чувствуешь себя, словно завернутой в целлофан. –  Скомкав пакетик, небрежно отбросила в сторону. – Ты что-то подобное испытывала?

 

 

– Не успела.

 

 

– Счастливая.

 

 

– Как раз в этом я не уверена.

 

 

– Счастливые тоже плачут?

 

 

– И в этом их не единственное сходство с несчастными.

 

 

– Мне нравится, что ты не прибедняешься. Я хочу стать твоей подругой. Хочу научиться у тебя радостно плакать и горько смеяться. Научи меня стать женщиной, похожей на тебя. Ему ты улыбаешься? Я сморозила какую-то глупость?

 

 

– Вовсе нет.

 

 

– Только не криви душой. Я сама запуталась в этой блевотине между желанием и притворством, и не хочу запутываться еще больше, тем более с твоей помощью.

 

 

– Успокойся, я в этом тебе не помощница. Просто, услышанное от тебя, сама намеревалась сказать другой женщине, по-настоящему настоящей. А ты, похоже, за таковую принимаешь меня. Ошибаешься.

 

 

Они спохватились, что урок уже давно начался, но вместо того, чтобы ринуться, в класс, весело рассмеялись и, взявшись за руки, покинули осточертевший колледж и его пределы.

 

 

– Зайдем в кафе? Я не хочу с тобой расставаться.

 

 

– И ты мне нравишься все больше и больше. Но расстаться придется. Я жду звонка, который разлучит нас, надеюсь ненадолго.

 

 

– Но пока не разлучил, не будем терять времени.

 

 

Они вошли в кафе, в это предобеденное время, не заполненное даже наполовину, устроились  за дальним столиком и, спустя несколько минут, перед ними дымилось кофе, а пирожные, покрытые лазурью, напоминали девушку, догадывающуюся о своей судьбе и не решающуюся верить в её осуществление. Это сравнение принадлежит не угольщику Манчини, который до него бы попросту не додумался, а одной из подруг, но кому именно, догадывайтесь сами.

 

 

Вдруг глаза Элеоноры округлились, в них заметались искорки удивления и беспокойства, но, видимо справившись с первым волнением, прикрыла глаза ресницами.

 

 

– Не оборачивайся, – быстрым шепотом произнесла она, заметив вопросительный взгляд Агнесс, и повторила, почти приказала: – Не оборачивайся!

 

 

– Что случилось? – в тон ей спросила Агнесс.

 

 

– Если бы ты видела, какие красавцы вошли в кафе. Такие встречаются только в сказках или во снах. Они осматриваются в поисках мест, и хотя их сколько угодно, но, кажется, им приглянулись те, что у нашего столика.

 

 

– Сколько их?

 

 

– Подойдут, сосчитаешь.  

 

         Борис Иоселевич

 

 

/ продолжение следует /

 

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА - 4

ЭРОТИЧЕСКАЯ САГА – 4

 

или новый Декамерон

 

 

С ТАКИМ БЫ СЧАСТЬЕМ ДА ПО ГРИБЫ — 2

 

 

Уговаривать его на разовую встречу не имело смысла. Андреоло не из тех, кто выпускает из рук добычу, не выпив всей крови капля по капле. Да и получив желаемое в качестве залога, не стал бы дожидаться окончательного расчета. Рассуждая таким образом, она вдруг поняла, что не очень-то сердится на него, хотя всеми силами старалась разубедить себя в этом. Он безусловный подонок и подлец, но вот закавыка, решился-то сподличать из-за нее, Агнесс. Это не могло послужить оправданием, но, сойти за извинение, почему бы и нет?

 

 

Мысль эта пробилась сквозь толщу ее возмущения, и, будучи невинной во всем, кроме страсти,  ее сердечко смягчалось помимо ее воли. Во всяком случае, будь она судья его поступкам, в приговоре, безусловно, учла в качестве смягчающего вину обстоятельства.

 

 

И все же, несмотря ни на что, головы не теряла. Умное понимание ситуации не позволяло сентиментальному раздолбайству взять верх над трезвым расчетом и размягчить ее решительность. И потому план спасения, поначалу достаточно расплывчатый и даже сумбурный, постепенно обрастал деталями, из которых мало-помалу складывалось целое. Решающим в нем было одно: девушка, которую надо, во-первых, найти, а во-вторых, подбросить ее Андреоло вместо себя.

 

 

С тех пор жизнь ее превратилась в сплошное мучение. Не говоря уже о том, что Андреоло стал ее тенью. Куда и когда бы она ни шла, тот появлялся на ее пути. Он не останавливал ее, но, проходя мимо, обязательно напоминал, сколько времени осталось до решающего с ним свидания.

 

 

А разве меньше хлопот было у нее с Сильвано? Ее отказ встречаться с ним в том месте, которое, казалось бы, идеально подходило для любовных утех, вызвало в нем сначала недоумение, а после ярость. Уверенный, что Агнесс разлюбила его и только ждет повода сказать ему об этом, он терзал девушку упреками и намекнул, что покончит с собой, если его подозрения справедливы. Он даже стал требовать имя счастливца, сумевшего отбить у него любовницу, и не верил в искренность ее уверений, что такового не существует в природе.

 

 

– Пойми же, – убеждала его Агнесс, – никого другого нет и, наверное, никогда не будет. Но сейчас у меня много проблем, решению которых помочь не сможешь, а помешать вполне. Сделай божескую милость, оставь свои подозрения и позволь самой разобраться во всем.

 

 

– И как же наша любовь?

 

 

– Она никуда не делась.

               

– Может, мне подыскать другое место, где мы могли бы встречаться?

 

 

– Именно так и случится. Но, повторяю,  не сейчас.

 

 

– А когда же, черт подери?

 

 

– Разве я непонятно тебе объяснила?

 

                Возбуждённый злостью и неудовлетворённым желанием, Сильвано был готов наброситься на девушку прямо на улице, но она, без труда оценив состояние любовника, поспешила ретироваться, оставив на его щеке никому не нужный поцелуй.

 

Между тем, искомая девушка все не находилась. Агнесс мысленно перебрала своих одноклассниц и одношкольниц, но ни одна, по ее мнению, не подходила на роль, приуготовленную её разгоряченным воображением. И сложность была не в том, что числила их в паиньках, коими они не были, хотя некоторым из них всё ещё не удалось избавиться от тяжкого груза невинности, а в ее собственной скрытности. Не делясь ни с кем своими любовными переживаниями, не могла рассчитывать и на встречный отклик. 

 

 

Время уходило. Осаждаемая озверевшими поклонниками, металась, как загнанный зверёк, понимая, что состояние лихорадочных поисков лишь отдаляет её от цели.

 

 

А поклонники, затаившиеся в ожидании, разыгрывали друг перед другом роли, которые заставляла их играть Агнесс. Андреоло деланно удивлялся, что Сильвано и Агнесс перестали посещать его «гнездышко», а Сильвано, бормоча что-то невнятное, по поводу глупых девичьих фантазий, тем не менее, не уставал хвастаться своими сексуальными успехами. Андреоло, исходя злостью и ненавистью, повествовал о своих победах, и уже Сильвано завидовал в том, в чём прежде не ведал зависти: лёгкости, с которой Андреоло менял девиц, ложившихся под него, как скошенная трава под острый серп. Особенно заинтересовала Сильвано история с некоей Ренатой, не дающей, по словам Андреоло, прохода, от острого желания оказаться под ним. Она служила официанткой в баре «Морские бродяги», где кроме официально объявленной должности выступала как певичка. Голос у нее был несильный, но приятный, а сама не красавица, но с отличной фигурой и легкая, как лань, в движениях. Казалось, она не ходит, а летает по бару. Каждый посетитель считал своим долгом прикоснуться к ней, но поскольку никто не держал над ней свечку, никаких доказательств ее легкомыслия не могли бы предъявить самые строгие блюстители чистоты женских помыслов.

 

 

– Она тебе не нравится?

 

– Нравится, но не настолько, чтобы жениться.

 

– Так не женись.

 

– Если она заберется ко мне в постель, дело кончится или женитьбой, или откупными. А я и так недешево обхожусь своему родителю.

 

 

К концу договорной недели Андреас стал нестерпимо настойчив. Теперь он не подстерегал Агнесс на улице, но ее сотовый телефон, казалось, раскалился от его звонков. Его нетерпение прорывалось с такой отчетливостью, что Агнесс опасалась неминуемого взрыва. Он отказывался ждать ни минуты дольше обусловленного ею времени, и хотя покарать ее не обещал, но было ясно, что любая попытка оттянуть время закончится для нее катастрофой.

                              

А разве с Сильвано было легче? Чтобы как-то утихомирить его, она отдалась ему в городском парке, где и прежде, еще до «гнездышка» Андреоло, им доводилось отводить душу. Но тогда, за неимением лучшего, это доставляло им шальную радость, а теперь выглядело как насмешка, унизительная для обоих, но, в первую очередь, для Агнесс.

 

               

– Боже, до чего я опустилась, – сказала она, приводя себя в порядок. – Ни дать, ни взять, проститутка.

 

 

– Не глупи, – не веря собственным словам, успокаивал ее Сильвано. – Кто спорит, это не то, что было. Но ты сама нарушила наш покой.

 

 

– Хорош покой! – не сдержалась Агнесс и у нее вырвалось: – А что если Андреоло проболтается?

 

 

– Не глупи, – рассмеялся Сильвано. – Он ведь мой друг.

 

– Но не мой. Иногда он глядит на меня так, словно спрашивает, не возьму ли я его в нашу компанию.

 

 

– Ерунда. Ему хорошо и без нас. Для него не проблема любая, и даже вынужден отказываться от предлагаемых услуг.

 

 

– Даже так? Вот уж никогда бы не подумала.

 

 

– Именно так. Ты Ренату из «Морских бродяг» знаешь? Ну-ну, не пузырись. Понятно, что она тебе не компания, но это не мешает ей нравиться мужчинам, а ребята от нее просто балдеют. И вот она готова на все, чтобы оказаться под Андреоло. Уверен ли? Глупый вопрос: нисколько не сомневаюсь.

 

 

И, придя домой, Агнесс позвонила в бар и сквозь шум и грохот, сотрясающий трубку, договорилась с удивленной донельзя официанткой о встрече.  

 

Рената пришла в точно условленное время, обслуга ее ждала, к тому же, сгорая от нетерпения, Агнесс сама выбежала ей навстречу. Обняв смущенную девушку  за плечи, провела в свою комнату, и Ренате показалось, будто попала в рай. Оббегая взглядом увиденное, не скрывая восторга, так искренне, по-детски воспринимала каждую деталь интерьера, каждую вещь, не имевшую никакого отношения к тому миру, в котором жила, Рената едва не разрыдалась, как рыдают обычно дети, понимающие, что им недоступны радости других.

 

 

Когда же она обратила свой взор на Агнесс и увидела на ней белое, совершенно прозрачное платье из виссона, в котором ее божественное тело, не знавшее ни малейшего изъяна, обещало так много, что казалось ни одному мужчине в мире не исчерпать колодца любви, в который ему повезет заглянуть, не выдержала восхищения и с искренностью, на которую женщины обычно не способны, произнесла:

 

 

– Ах, Агнесс, ты — сказка!

 

 

– Тебе понравилось мое платье?

 

 

– Невероятно. Ничего лучшего я не видела и, наверно, больше не увижу.

 

– Напрасно. Надо быть оптимисткой, – сказала, обнимая и целуя ее, Агнесс. – И тут же сняла с себя платье,  набросив его на плечо Ренате. – Носи и радуйся.

 

 

– Я только его примерю и сразу же сниму.

 

 

– Ах, бог мой, какая ты непонятливая. Я тебе его подарила.

 

 

– Нет, нет, не надо.

 

 

– Но почему?

 

 

– Я боюсь… боюсь, что захотите его забрать.

 

 

– Рената, послушай меня внимательно. Во-первых, с чего это ты перешли на «вы»? А во-вторых, мы такие смешные голые друг перед другом. Замечательно! Не знаю, как ты, но я в полной мере ощущаю себя женщиной, когда совершенно обнажена. А ты?

                 

 

– Я тоже. Но еще лучше, когда на меня смотрит мужчина.

 

 

– Само собой. Но еще приятнее, когда он раздевает тебя глазами.

 

 

И, громко смеясь, они обнялись, поцеловались и повалились на тахту, драпированную шкурой леопарда. Им, обнаженным, было легко и весело болтать о том, что больше всего их занимало.

 

– У тебя было много мужчин? – спросила Агнесс.

 

 

– Я не считала. А у тебя?

 

 

– Один.

 

 

– Завидую. Ведь это по любви.

 

 

– А ты разве нет?

 

 

– Бывало и по любви.

 

– А какая разница?

 

 

– Какая, – спрашиваешь, – а такая, что сказать тебе вслух не скажу. А на ушко, отчего бы не сказать. – Рената прижалась  плечу Агнесс, при этом руки ее оббегали тело слушательницы, словно пальцы пианиста по клавишам рояля. Видимо, Агнесс до такой степени была поражена, что не обратила внимания на то, что, при других обстоятельствах и в другой обстановке, наверняка отреагировала, хотя трудно предсказать, каким образом.

 

 

Услышанное до такой степени показалось ей невероятным, так возбудило и даже перевозбудило ее, что никаких других ощущений, кроме сильнейшего сердцебиения, да и то потому, что не хватало воздуха, как если бы ее посадили в раскаленную сауну, не ощутила. И,  оттолкнув Ренату,  откинулась на спинку дивана.

 

 

– Хватит, – едва слышно произнесла она. – Хватит или я умру.

 

 

– Не умрешь, – рассмеялась Рената. – Умирали без «этого». А «с этим» живут и не жалуются. – И после паузы: – А ты бы хотела испытать?

 

 

– Не знаю. Страшно даже подумать.

 

 

– Поначалу и мне было страшно.

 

 

– Не знаю, – повторила Агнесс. – Ничего я не знаю.

 

 

И она вправду не знала. Но то, что она ощущала с Сильвано, показалось вдруг мелким, незначительным. У нее даже возникла уверенность, прежде ее не посещавшая, будто с ним было не так хорошо, как могло показаться. Чтобы разобраться в нахлынувших на нее чувствах, ей мешало присутствие Ренаты, срамно разбросавшейся так, как если бы предлагала себя всему миру. И Агнесс, отнюдь не страдавшая избытком скромности в своем первом любовном опыте, вдруг подумала, что вряд ли решилась так щедро открыться, то ли забыв, что уже прошла через искушение, то ли посчитав, что есть и другая, высшая степень эротизма, ей до сих пор недоступная.

 

                                                                    

Она даже забыла, зачем позвала Ренату и опомнилась не сразу после ее ухода. «Господи, в моем распоряжении два дня, а веду себя так, как если бы располагала вечностью». И тут же улыбнулась, припомнив нашептывания неожиданной подруги. «В сексе, подумала она, много — не так плохо, как может показаться, если, конечно, не увлекаться… чересчур. Чур, меня, чур». И потянулась к телефону.

 

Узнав, что Агнесс требует нового свидания, Рената испугалась. Неужели дарительница передумала и намерена вернуть даренное?

 

 

– Я приду, но только после работы, – пообещала она.– Но это совсем поздно. Может, перенесем на утро? – и когда услышала категорическое «нет», спросила: – И платье принести?

 

 

– Зачем?

 

 

– Может, передумала.

 

 

– Глупышка. Я не поговорила с тобой о том, ради чего пригласила. Это так важно для меня.

 

 

– А для меня?

 

 

–  Решишь сама.

 

 

– А кто мне откроет?

 

 

– Я тебя встречу.

 

                Борис Иоселевич

 

                / продолжение следует /