НЕОКОНЧЕННЫЙ СЮЖЕТ

НЕОКОНЧЕННЫЙ СЮЖЕТ

/ ретро /

1.

                Поневоле начинаешь думать о себе лучше, чем на самом деле, когда под тобой / или рядом / молодая, красивая, стройная, с острой, как маленькие кинжалы, грудью, а губы её бродят по заветным местам, незащищённым ни людским мнением, ни моральными барьерами, кем-то выдуманными специально для того, чтобы не принимать их в расчёт, а глаза, внимательно следящие за твоим настроением, ловящие малейшие его оттенки, молящие о наслаждении, заменявшем в эти минуты все радости мира, хотя вряд ли осознавали в полной мере их смысл и значение. А ты, погрузившись в гордость, как в омут, спрашиваешь себя: «Ты кто»? И отвечаешь: «я Бог», наверное, вслух, потому что она, выйдя из забытья, как из другой комнаты, согласно кивает. И тогда снова, уже с полной уверенностью,  не заглядывая вглубь себя, а как бы всматриваясь в зеркало, повторяешь: «Я Бог»!

                Мы лежим молча, думая каждый о своём, а, может быть, об одном и том же, и я знал, что это, бывшее между нами не впервые, последнее, что когда-нибудь будет ещё, и она знала, что последнее, и оттого незавершённость случившегося одинаково мучила нас. До сих пор мы были заняты поисками входа, каждого для себя, но, по сути, общего к сближению. Теперь совершали обратный путь  и, встретившись у выхода, казалось, ждали одного, кто первый уступит дорогу. Её беспокойство передавалось мне, но не потому, что разлука неизбежна, а потому, что не хватало воли её ускорить или отменить.

                Моя красотка не требовала ничего, что превышало бы мои возможности, но, вследствие их оскорбительной малости, сознание, не справляясь с унижением, выказывало гордость, глупую и потому неуместную. И, как младенец перед несложной школьной задачкой, казавшейся нерешаемой, опускал руки, позволяя событиям вершиться по своему усмотрению. Я пытался  понять, отчего, получив всё, отказываюсь от нового дара. И это отсутствие решимости, осознанное и потому угнетающее, словно шомполом, чистила взбудораженную похотью, совесть.

                Спасти меня могло только чудо, которое и произошло потому, ибо не могло не произойти. Наблюдая, не без интереса и сожаления, как тело её скрывается под покровом одежды, словно внезапный туман заволакивает привычный пейзаж с яркими красками, с тупым безразличием осознавал, что возвращаются будни, до ужаса обыкновенные, как голос шефа, вернувший меня в узкое пространство производственной клетки, где перемещаться боком приходилось не только мне, но и мыслям.

                – Синицкий, – услышал я, – у вас такой вид, будто только что изобрели таблицу умножения, и пытаетесь понять, на что сгодится непредвиденное изобретение.

                Шефу следует отдать должное, он не  без юмора. Лена и Марья Филипповна в своём закутке засмеялись ехидно и весело, как смеются дети, радуясь неудаче сверстника.  И я сделал то, что всегда: удерживая рвущиеся изнутри слова,  вышел в коридор. И только здесь расплевался со своей красавицей, всегда появляющейся не вовремя, и покидающую меня, когда больше всего в ней нуждаюсь. В скорби, ставшей привычной, приходится искать утешения не в том, кто рядом, а за порогом сознания: выше головы не прыгнуть, если даже она отсечена.

                А рядом была Лена, вышедшая вслед за мной и, терпеливо дыша в спину, ждала, когда обернусь. Но не дождалась, хотя осознавал, что напускное безразличие чести мне не прибавляет. Время от времени пользуясь её милостями, пренебрегать коими в моём холостом состоянии было бы неуместным, и, тем не менее, рядом с воображаемой красоткой, как бы не существовала на одной с ней планете. Понять можно всё, но простить как-то не получается, во всяком случае, у меня. А потому ничего ей не прощал, а более всего её покорность.

                – Послушай, Синицкий, ты думаешь, я не понимаю?

                – Ты о чём?

                – О том, о чём и ты. У тебя кто-то есть. А я так, между делом, между телом.

                – Не стану с тобой спорить. Неразумно доказывать женщине обратное тому, что она утверждает. Но почему вдруг этим озаботилась?

                – Вовсе не вдруг. Но именно сегодня ощутила неожиданно остро. К тому же вчера  посмотрела по «ящику» Анну Каренину и ревела, как дура.

                – Успокойся, умные тоже плачут.

                Из отдела вышла Марья Филипповна, сгибаясь под тяжестью сумки с продуктами. И хотя шеф ещё оставался за незапертой дверью, с чистым сердцем можно было считать, рабочий день завершённым.

                Он всегда завершался её уходом. Марья Филипповна была доверенным лицом шефа, чтимого нами за многие достоинства, главным из которых считалось умение загружать нас неутомительными проблемами, подавая их решение как триумфальные достижения, достойные медных труб и наград.

                Последняя из них, в обсуждении которой приняло участие моё тело, но не дух, заключалось в том, что отдел по изучению общественного мнения, не  должен ограничиваться мнениями, поступающими сверху, а брать инициативу на себя.  

                Никто из нас не удивился услышанному. Ко всему привыкаешь, даже к «смелости» начальства. В этом не было намёка на «уход в самоволку», как любил выражаться шеф, не утративший и в отставке склонности к воинскому мышлению. Напротив, согласно «последнему решению партии и правительства»...  И, вместо того, чтобы благополучно игнорировать, решил отчитаться в исполнении прежде самого исполнения.

                – Мы, – сказал он, не смущаясь аудиторией, привыкшей к штампам, как больной к лекарствам, – мы порученцы большой идеи: выяснить, в какой мере искусство влияет на сознание наших граждан, а наши граждане на сознание тех, кто творит искусство.

                – Из всех искусств, главным для нас является кино, – буркнул я.   

                Шеф кивнул, как бы в благодарность за важное уточнение, но скрыть сожаления, что оно не пришло ему первому в голову, не сумел.

                – Ни в кино, ни в цирк не пойдём. В толпе нам нечего делать. Нас интересует не массовка, а индивидуальная, осознающая себя личность. Не спорю, таковая не редкость в упомянутых мною учреждениях. Но там они, как все. А заглянуть в души и вызвать их на откровенность, можно только тогда, когда они в разобщении. И тот, кому повезёт, получит даже больше ожидаемого. Цель: выяснять то, о чём сами никогда не задумывались. В какой мере их, условно говоря, спонсорство, дающее хлеб насущный создателям, отражается на семейном бюджете потребителей.

                И он вменил нам в обязанность посещение  филармонических концертов и двух наших театров — драматического и оперного. А также прочих событии в календаре, имеющих, пусть косвенное, отношение к предмету нашей заинтересованности.

                – А мой собственный опыт может пригодиться?

                Шеф поглядел на меня без угрозы. Он вообще никогда и никому не угрожал. Разве что врагам отечества, но это ещё в армейское время.

                – Ваш опыт найдёт применение при устройстве на другую работу. Если эта вас не устраивает.

                Мог ли я предвидеть, чем  обернётся для меня затея исполнителя предначертаний?  

2.

                Случилось это «незадолго спустя», пользуясь «поперечной» лексикой Марьи Филипповны. Вечером, после одного из филармонических концертов. Всё, как обычно: Лист, Шопен, Шуман и прочая романтическая тоска. Но без неё было бы ещё тоскливее. Сквозь пелену жидкого, как понос, снега, просматривался меланхолический образ той, что так недавно кланялась мне со сцены. В строгом сером платье, расклешённом книзу до самой щиколотки, главное предназначение которого напоминать непонятливым, что у женщин есть свои тайны, куда посторонним вход воспрещён. Не знаю, насколько такого рода предостережения в сознании женщины укрепляют её неуязвимость. Но лишая мужчин почвы для фантазии, а соперниц — для зависти, остро напоминают сбросившее листву дерево, сквозь обнажённые ветви которого просматриваются опустевшие трибуны стадионов страсти, утративших жар беспокойных задниц.

                Мне стало жаль её. Видимо потому, что признал в ней родственную душу, блуждающую в потёмках искусства. Тогда как, мелькающие над клавишами пальцы, явно старались втянуть редких зрителей в забытье, ради которого проделали нелёгкий путь от дома до филармонической кассы.

                На троллейбусной остановке земляным червем извивалась толпа, и я, не переоценивая свои шансы стать пассажиром общественного транспорта, в надежде на слепую удачу, поднял руку навстречу какой-то машине.

                Проехала, точнее, проскользнула мимо. Но метров через сто притормозила и, вихляя задом, точно... сами знаете кто... медленно подползла ко мне. Я открыл дверцу и заглянул внутрь. Навстречу пахнуло теплом и уютом будуара великосветской дамы, известном понаслышке, но оттого не менее реальном, чем моя холостяцкая комнатка. Лёгкий сигаретный дымок тотчас вытянуло воздушным потоком, и я остался один на один с владелицей машины, заинтересовавшей меня поначалу именно фактом владения и ничем иным. И тут же разглядел серое платье девственницы, теперь уже, в переносном смысле, сошедшей из мира шопеновских ноктюрнов в объятия тёплого салона. Похоже, сон в рабочее время возвращал меня в явь неоконченного сюжета.

                Разговор поначалу не получался, и если бы не заговорила она, я бы, в своём полуочаровании, так и ушёл ни с чем, продолжая заниматься привычным сочинительством в обнимку с подушкой.

                – Где вам удобнее сойти? – услышал я.

                – Где вам покажется удобнее от меня избавиться.

                Она скосила глаза и хмыкнула:

                – Удобнее всего мне было бы вас не брать.

                – Так почему взяли?

                – Вы так отчаянно метались из стороны в сторону, и я подумала, раз кто-то нуждаетесь в помощи, значит, следует её оказать.

                Я поблагодарил и потянулся к  карману, но она опередила мои намерения:

                – Оставьте при себе на случай, если попадётся таксист.

                – Странное бескорыстие.

                – Ничуть. Вы потратились, придя на мой концерт, и я сочла своим долгом хотя бы частично расплатиться с вами. Кстати, не знаю, как вы, а я уже на месте.

                 И она припарковалась у недавно возведённой гостиницы, рассчитанной на иностранцев и знаменитости.

                – Но позвольте узнать, каким образом высмотрели меня в зале? Я потому спрашиваю, что обычно не замечаем женщинами, на куда более близком, расстоянии.

                – Возможно, вам попадаются близорукие.

                – Выходит, вы дальнозоркая?

                – Давно не проверяла зрение. А вот вы не сразу меня узнали.   

                – Узнал, но не хотел докучать. Но то, что вы, разглядели меня в ворохе публики, действительно достойно удивления.

                – Никакого вороха не было, а так, горстка пепла после несостоявшегося пожара.

                – И всё же...

                – Ничего удивительного, свойство профессии. Артист обязан не только чувствовать, но и видеть зал, и стараться уловить его отношение.

                – Разве физиономии зрителей отражаются в клавишах?

                – Я всех чувствую кожей, а когда реакция не совпадает с ожидаемой, оборачиваюсь и гляжу в зал. Поскольку в этот момент играю, как говорят шахматисты, вслепую.

                – И увидели меня?

                – В этом случае, были вы.

                – Означает ли это, что были и другие случаи?

                – Нескромный вопрос, но скромно отвечу, были.

                – Не могли бы вы поделиться своими впечатлениями?

                – Скажу только о впечатлении, произведённом вами.

                Нас прервал дежуривший у входа милиционер. Медленно, словно нехотя, подойдя к машине, постучал в залепленное снегом окно:

                – Добрый вечер, товарищ Полонская, рад вас видеть и напомнить, что долгая стоянка перед входом в гостиницу запрещена. 

                – Спасибо, сержант. Исправлюсь незамедлительно.

                – Если не возражаете, – продолжил сержант, – быстро и внимательно оглядев меня, для чего ему пришлось основательно прогнуться, – я могу поставить машину на площадке, чтобы ваш разговор не прерывался.

                – Сделайте одолжение. И заодно предупредите, что больше машина не понадобиться. Завтра я уезжаю.

                – Всем нам будет очень вас не доставать, – с джентльменской любезностью, наверняка входящей в его служебные обязанности, столь не характерной для блюстителей правопорядка, на других, менее ответственных объектах, сообщил сержант.

                – Мне вас тоже, – последовал ответ.

                Когда сержант отъехал, я предпринял попытку откланяться, осознавая, что рискую чем-то большим, нежели просто глупо испорченным вечером, но она, удержав меня за рукав, спросила:

                – Вы торопитесь? Я ведь не ответила на ваш вопрос.

                – Нисколько.

                – В таком случае, позвольте вас пригласить.

                – Удобно ли это? В такого рода заведениях бдительность персонала гарантия порядка. Мне приходилось убеждаться в этом не только на примерах других.

                – Напрасно волнуетесь. До завтрашнего утра здесь мой дом, а значит, и моя крепость.

                – Надо полагать, вы к нам прямиком из Англии?

                – В этот раз не оттуда, но там я довольно частая гостья.

                Видимо, сообразив, что разъяснение необходимо, сказала, когда вышли из лифта:

                – Иногда, особенно после неудавшегося концерта, хочется ощутить рядом живую душу. – И, обернувшись, добавила: – Время не такое уж позднее, но, возможно, кто-то из ваших близких думает иначе? 

                Я снял её опасения молчанием, и, по всему, моя неожиданная знакомка осталась довольна, что не пришлось обсуждать, по сути, безразличную ей тему.

3.

                Номер, в котором оказался, произвёл на меня впечатление, свойственное всякому неофиту, узнавшему и увидевшее такое, чего прежде ни знать, ни видеть не доводилось. Даже туалет, на посещение которого смущённо испросил разрешение, поразил великолепием и стерильностью.

                Ещё внизу, перед тем, как войти в лифт, обратил внимание на почтительно-изысканное отношение портье к гостье. Увидев издали, протянул ей навстречу руку с ключом, одновременно подобострастно заглядывая в глаза, и, подобно сержанту, оценивая меня  с тем, чтобы, в напередки предвиденной необходимости показаний, поразить следователя точностью своих наблюдений.  

                – Рад вас видеть, товарищ Полонская.

                – Взаимно, - последовал ответ. – Рада, что накануне моего отъезда дежурите и именно вы.

                – А меня это несказанно огорчает,  поверьте.

                - Верю.

                 Сопоставив этот диалог, с предупредительностью милиционера, сделал вывод, о котором сообщил спутнице:

                – Обхождение царское.

                – Неплохо для нашей страны, только-только начавшей осваивать услуги сервиса. Но до зарубежных образцов ещё далеко. 

                Ожил телефон, и голос, отчётливо мной услышанный, произнёс:

                – Ужин, вами заказанный, позволите подать? 

                – Вас не затруднит, удвоить?

                – Вас понял. Не беспокойтесь.

                Когда официант вышел, повторив, как и его предшественники, процедуру фиксации моей, непривычной в своей скромности, персоны, последовало приглашение разделить трапезу, и, преодолевая смущение, вызвавшее у неё улыбку, согласился.

                – Стараюсь не наедаться на ночь, – объяснила хозяйка скромность угощения. И, к тому же,  не рассчитывала на гостей.

                – Незваный гость...  

                – Пожалуйста, не напрашивайтесь на комплимент.

                – А говорить их?

                – Только кстати.

                – Обычно удачные получаются некстати.

                – Спасибо, что предупредили, учту. Не сочтите за хвастовство, но жизнь приучила меня к ориентировке в сложных обстоятельствах.

                – Как-то связано с вашей профессией?

                – В идеале артист не представим вне своего служения искусству, и, по идее, должен напоминать, сидящего в бочке философа, не помню, правда, какого. Подготовка к концерту, проникновение в замысел композитора, желание щегольнуть, чем-то, отличимым от уже сделанного коллегами, поставив на уши публику, понимающую о чём речь.

                – И всё-таки...

                – Но это, как бы в раю. А рядом ад каждодневности, и от него не отвлечься даже «Лунной сонатой» Бетховена. Избранные Богом и подобранные ангелами, удерживаются на самом краю бездны, но растворение в музыке несёт угрозы, несопоставимые с возможными радостями. И какую цену за это платят, не расскажут и в посмертных мемуарах. Разве, что за них это сделают другие. Но у «других», хотят они того или нет, ложь ходит в обнимку с правдой.

                – Но что удерживает вас от решения послать такую жизнь куда подальше, и начать другую с чистого листа?

                – Чистые листы давно в прошлом. А те, что заполнены нотами, не позволяют непочтительного к себе отношения. Но, даже имея такую возможность, отказалась бы самым решительным образом. Сцена стоит того, чтобы взбираться на неё, пресмыкаясь. Вползаешь ящерицей, а уходишь, если, конечно, повезёт в ореоле красоты и силы, которых у тебя, возможно, нет, но зрители, приученные верить всему, что им скажут, поддерживают тебя в этой иллюзии. Разумеется, подобные выкладки к моему сегодняшнему концерту отношения не имеют. – И, подумав, добавила: – Вообще не имеют.

                – Отчего же...

                – Насчёт комплиментов, мы, кажется, договорились.

                – Молчу.

                – Люблю понятливых. Но оставим меня на обочине искусства. Вы мне тоже интересны. Нельзя ли некоторые подробности?

                – Увы, мой случай прямо противоположен вашему. Хоть сейчас изменил бы свою жизнь, представься мне такая возможность, не раздумывая.

                – Звучит едва ли не трагически?

                – Никакой трагедии, о чём чистосердечно скорблю. Болото, в которое заползаешь лягушкой,  ею же остаёшься. Увы!

                –  Не уверена, что лягушки живут в болоте, но если может человек, чем они лучше? О вас не скажешь, что цветёте и пахнете, но внешне степень трагизма не отражается.

                – Привычка. Когда изо дня в день одно и то же, одни и те же, кажется, что другого и не требуется.

                – И чем же вы занимаетесь, если не секрет?

                – Скажем так, почти искусством.

                – Мы коллеги?

                – Я сказал почти. А заниматься «почти» можно всем, чем угодно. – Нечто прыща на боку у искусства. Или, как крыловская муха, сидевшая на спине быка и орущая: «Мы пахали»!

                 И подробно разъяснил, отнюдь не наивной собеседнице, что вокруг искусства вьётся множество мух, в том числе и навозных, успешность или неуспешность которых легко определяется по их внешнему виду.

                – Даже случайное знакомство не бывает бессмысленным, – улыбнулась она. И, как бы ставя точку на прологе, предшествующему главному действию, добавила:

                – Все мы кузнечики своего счастья, и то немногое, что от нас зависит, редко используем по назначению. Мы плывём по течению, не ведая, что впереди, омут или мель, и только финальная точка показывает нам предел наших возможностей.

                – Так какой же смысл видится вам в нашей нынешней встрече?

                Последовало долгое, как показалось мне, слишком долгое молчание. Она глядела на меня, слегка сощурившись, и я, как любой, в похожем случае, ощутил смущение и обеспокоенность. Дурак или притворяется, явно думала она обо мне.

                И вдруг недавно виденный сон вернулся ко мне с таким острым ощущением реальности, что радость, отразившаяся на моей физиономии, была воспринята ею, как бы поощрением к действию.

                – Мне уйти или остаться?

                – Похоже, задавать такие вопросы привычное для вас занятие. – И, помолчав, добавила: – Не исключаю, именно поэтому женщины, если верить, не мной сказанному, не замечают вас даже вблизи.

                – Я вас разозлил?

                – Возможно.

                – Чем?

                – Тем, что не сняли с меня тяжкую обязанность предложить вам то, что должно бы исходить от вас.

                Она поднялась и стала раздеваться.

                Я фиксировал происходящее, восстанавливая в памяти каждую деталь утреннего наваждения, обернувшегося реальностью, потея от страха, что реальность, обернётся наваждением. Теперь всё зависело от решительности моих действий.

                – Ну что же вы, – не размыкая губ, произнесла она, а я, ни на мгновение, не усомнился в услышанном. 

                Щедрость предложения была столь очевидна, что в какой-то момент даже позволил себе вознестись выше планки, давно для себя установленной и ни разу, до сей поры, мной наяву не нарушенной. Я не плыл за событием, а барахтался, не отрывая взгляда от берега.

                Подойдя к ней, дрогнувшей, но тут же успокоившейся, поцеловал в грудь, позволив ей заняться воротом моей рубашки. Когда же попытался сделать это сам, услышал:

                – Не мешай. Я так давно не раздевала мужчину, что не могу поручить эту заботу никому.

                Насытившись, лежали, почему-то стараясь не соприкасаться телами:

                – Мне всё равно, что подумаешь обо мне ты и те, кто вчера видел нас вместе. Когда большую часть года проводишь в гостиницах, особенно остро ощущаешь отсутствие мужчины, и это ощущение приводит иногда к катастрофе, как на вчерашнем концерте. Попадись  мне в предыдущую ночь, моя благодарность не имела бы предела. Но когда обращаешься к Богу, не очерчиваешь пределы его щедрости. А потому я и говорю:

                – Спасибо и за это.

                Уже выйдя из гостиницы, в шуршащий под ногами утренний снежок, вдруг вспомнил, что она даже не поинтересовалась моим именем. Но не обиделся: Богу не указывают предела его возможностям.

                Борис Иоселевич

МАЦА

МАЦА

/ типично украинская история,
конца прошлого века /

Место действия: г. Львов, синагога,

Время действия: начало 90-х, канун пасхи.

Небольшая, но нервная очередь. Спешить, вроде, некуда,

впереди ещё неделя, но это — в общем и целом, зато у каждого своё

понимание времени, потому небольшой предпраздничный

конфликт, как бы в порядке вещей. И хотя в душе у каждого

кипит, у некоторых градус кипения доходит до известной всем

точки. Поэтому специально выделять кого-то из общей массы

недовольных не имеет смысла. Каждый персонаж

сам себя представляет и определяет. Таким и карты в руки.

            – Мацу дают?

            – Дают, но не сейчас.

            – А когда?

            – Когда придёт ребе.

            – Он будет выдавать лично?

            –  У ребе и других дел невпроворот, но у него ключ от склада.

            – Тогда где ребе?

            – Это известно только ему, его даже на молитве не было.

            – Раз не было, значит, молитва ему не нужна, или он не нужен молитве.

            – Ой, опять вы!

            – А вы ждали кого-то ещё?

            – Ваша правда. Одной вас может хватить на всю жизнь.

            – Тоже самое говорил мой муж.

            – А теперь?

            – Молчит.

            – Похоже, у него не было другого выхода, как овдоветь вас. Сочувствую, но помочь, сами понимаете.

            – От вас мне ничего не нужно. Мне нужен ребе.

            – Ребе нужен всем, даже тем, кому ничего не нужно.

            – Пошлите за ним.  

            – Какая вы умная! Послать можно нас с вами, а ребе надо ждать.

            – А где он живёт?

            – В доме напротив.

            – Эй, кто-нибудь! Есть среди вас мужчины? Брюки — это не качество, а признак. Пойдите к ребе... Понимаю, понимаю, не всякий пойдёт. Да и те не вернулись.

            –  Дамочка, если вы такая же беспокойная в постели, то вашему мужу можно не завидовать, а понять и простить.

            – Мой муж, слава Богу там, где каждый сам себе завидует. И потому ваша зависть ему не нужна.

            – А вот и ребе. Я же говорил, не пройдёт и часа. Здравствуйте, ребе. Шалом. У вас ключ от склада? Кто бы мог подумать, у повара? Признаюсь, ребе, ни у кого я не едал такой вкусной и здоровой кошерной пищи, как у нашего замечательного повара. Понимаю, приказывать собственной жене вам неудобно. Но мы найдём смельчака и будем надеяться, что вернётся невредимым. Не даю женщине спокойно одеться? Ради всего святого, ребе, если это ускорит дело, я готов отвернуться. А вот и она! Я всегда утверждал, не следует кричать пожар, когда отсырели спички. И у вас нет ключа? У завстоловой? Но люди ждут, и маца нужна им не из прихоти.

            – Что же вы советуете?

            – В таких случаях, ребе, за советами я обращаюсь к Богу. Зато известно, что посылать за ключами в другой конец города, история не на один день.

            – Господь терпел и нам велел.

            – Но Он, надо полагать, на работу выходил вовремя.  Я имею в виду не вас ребе, и уж, конечно не Его, а эту новенькую. Она, конечно, смотрится, и на вашем месте я поступил бы точно так же. Но даже, если у неё была трудная ночь, а у молодых других ночей не бывает, перед пасхой могла бы пожертвовать своим удовольствием.

            – У завстоловой сегодня выходной.

            – Простите, ребе, но народ интересуется, почему в воскресение у неё выходной. Разве ей мало субботы?

            – Хорошо, я объясню. Она у нас христианка.

            – Надо было брать еврейку, – встряла дамочка. Любое упоминание о женской красоте, не относящееся к её персоне, казалось ей кощунством.  

            – Глас народа, ребе, но я ей объясню. Если вы, конечно, не возражаете?

            – Но сделайте так, чтобы никто не сомневался.

            – Вас понял, ребе. / Митингуя /. Вы неразумные хазары. Если думаете то, что думаете. Ребе изучил Тору, и такой простой случай ему вполне по зубам. Не хватает кадров, мы даём объявление. Но Господь решил иначе. Первой откликнулась украинка. Остальные оказались вторыми. И ребе вынужден был всем им отказать, чтобы не нарушать трудовое законодательство, которому национальность до одного неприличного места. Теперь насчёт мацы. Давайте доживём до понедельника, а если не будет и во вторник, обязательно что-нибудь придумаем. Скажите после этого, ребе, что я не прав?

            – Послушает мудрый — и умножит познания, и разумный найдёт мудрые советы.

            – Я всегда утверждал, что лучше, чем Соломон, может сказать только наш ребе. А с вами, дамочка, нам будет приятно встретиться ещё раз, тем более, что прежде вас в синагоге не наблюдалось. Ребе, вы ничего не хотите добавить и от себя? Никто не говорит, что это необходимо, но польза, как мне кажется, от этого не пострадает. Тем же, кто сомневается, будто ребе не умеет подбирать кадры, скажу, что ребе уважает ваше мнение, но интересуется только своим. Моё же сводится к тому, что в синагоге найдётся место и для христиан, при условии, конечно, что выходной у них будет в субботу, как у евреев.

            Борис Иоселевич

Господа хорошие! Вашими стараниями куда-то исчезают некоторые мои публикации. Возможно, для вас это нормально, а для меня нет. Жду объяснений. Если не наёдете время ответить на мою претензию, считайте, что я вышел. Моё почтение. Борис Иоселевич

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ВЕРНИСАЖ – 10

/ попытка ритмической прозы/


ДВАЖДЫ ДВА ПО-ФРАНЦУЗСКИ


ДВА ДРАМАТУРГА


В городском гулял саду драматург Виктор Сарду. А навстречу, словно гриб, шёл его коллега Скриб.


– Как дела, –  спросил Сарду,– пьески пишете?

– Пишу.

– Ставят?

– Вроде.

– Сразу все?

– В комедии, притом, Франсе.

– Хорошо живётся вам...

– Я не жалуюсь... Мадам!


Оба поклонились даме, знать которую едва ли доводилось прежде им. Но сказалось воспитанье: драматурги той поры были вежливы, как драмы, что мерещились  в тиши.


ДВА ПРОЗАИКА


Два Гонкура — брат и брат — пили утром шоколад. Шоколад был вкусен, густ. Их беседа полна чувств.


– Я умру, – сказал один,  –  ты останешься один. Не тоскуй. Лечись трудом. Дом не превращай в дурдом. Тщательно веди «Дневник» — лучшую из наших книг. Заноси в него о том, что произойдёт потом, когда Бог решит, что мне нету места на земле.

– Всё слова, мой брат, слова. Ты и я — одна душа. Пока жив — она жива. А потом, потомки пусть помянут, утишив грусть.


Шоколад был выпит. Вышли. Шёл Сент-Бёв, как кот по крыше. Попросили его братья написать о них статью. Окатил Сент-Бёв их бранью... Вероятно, от того, что недавно не избрали в Академию его.


Он к Золя спешил навстречу и при этом бубнил речь он, заготовленную впрок. И, согласно с этой речью, был уверен, что весь вечер проведёт у камелька с автором Ругон-Макаров. И какие б только кары ни послал на них Господь, он ответит тем макаром, каковой изобретёт.


Что касается Гонкуров... Братцы, это на смех курам. Разве их сравнишь с Золя! Нет, хвалить он не намерен, даже в качестве примера, даже для календаря.


Намозолил всем глаза — этот гнусный тип — Золя!


ДВА ПОЭТА


Как-то, сидя на трубе, Франсуа Виньон с Бюлле толковали о былом, разговляяся вином.

Дю Бюлле стихи слагал. Франсуа Вийон бурчал. Дю Бюлле спросил Вийона, отчего тот зол на мир: обманула ли девчонка, сам ли ей он изменил? А возможно, что короста / для поэта спутник роста/, в силу множества причин, отнимает много сил.


Франсуа ответил кратко, так же кратко, как и жил:


– Не короста виновата. Не ищи простых причин. Мы с тобою два солдата на пути нездешних сил. Силы эти совращают бесконечно малых сих. Силы эти загубили ту, которую любил. И пока на рану в сердце лью я красное вино, заплатив валютой, кто-то обнимает стан её.

– Будь мужчиной! – на трубе вдруг заёрзал дю Бюлле. – Мало ли, какой дурак потеснит поэта. Ты ответь ему, да так, чтоб запомнил это. Или, уловив момент, острый сочини памфлет. Не сумеешь? Сильно пьян? А на что Бог рожки дал? Коль наставили рога, обрати их на врага.


ДВА ХУДОЖНИКА


Как-то раз Манэ с Дега собирались на бега.


День прохладен был и чист. На пленере лежал лист, одинокий, как гармонь, и сушёный, как фасоль.


Говорит Манэ Дега:


– На кой чёрт тебе бега! Посидим. Пускай Нитуш голышом станцует туш. Напиши её портрет. Спонсор — мой знакомый мент из парижского ГАИ, щедрость у него в крови. Франков столько даст, что их хватит и на четверых.


Но Дега сказал Манэ, чтобы шёл ко всем Монэ...


Чем закончились бега, поспрошайте у Дега.


БАЛЬЗАК В РОСИИ

/приложение/


Раз отправился Бальзак прогуляться на большак. А навстречу дама шла. Дама шла — его нашла. И сказала Бальзаку: «Как бальзам тебя приму. Всё до капли... Ты один мне и врач и господин. В каждом слове книг твоих — жизнь, в основе, для двоих. Научилась у тебя денежки считать, любя. Но теория по боку — практику с тобой начнём. Притворяться недотрогой — выход ложный и не мой. Понемногу мы от слов устремимся  к делу. Мой залог, тебе мой бог, и душа и тело»...


«Погоди, в ответ Бальзак, не хочу попасть впросак. Сколько лет тебе, скажи. И коленки покажи. Если тридцать — припаду, молодую — обойду. Молодых я не люблю... В них не смыслю, на беду».


Дама поднимает крик, искажая светлый лик: «Не писатель ты, Бальзак, а наглец или пошляк. Я отдаться к тебе шла — ты не понял ни шиша».


Вот поди и разбери — этих женщин — из Твери.

Борис Иоселевич

РАССКАЗЫ ИЗ ЧЁРНОГО ЯЩИКА -- 2

РАССКАЗЫ  ИЗ ЧЁРНОГО  ЯЩИКА – 2

БЛИЗНЕЦЫ


– Хозяин, из полиции приходили. Про деньги спрашивали.

– А ты что?

– Как учили. Откуда, грю, деньгам взяться? Сами побираются по министерствам и прочим конторам, а уж делиться тем, что самим не хватает, про такое и мы не слыхали, и вам не советуем. И к тому же, вы даже не родственник нашему хозяину, а вовсе посторонний.

– А он что?

– Никакой, грит, не посторонний. Был бы, грит, посторонним, от вашей, грит, забегаловки и фундамента бы не осталось. Я, грит, жизнью рискую, чтобы его от неприятностей уберечь, а он очень рискует своей, не оплатив своевременно моих усилий.

– А ты что?

– А что я? Мы, грю, людишки подневольные, место своё, грю, знаем. Лишь бы платили сколько обещано и когда положено. А что, грю, касаемо вашей просьбы, пойду доложу хозяину. Ему, грю, решать.

– М-да... Полиция, значит?

– Грит, полиция. Да как разобрать, кто защищает, а кто нападает? Похожи, будто близнецы.

– А пистолет при нём был?

– Такие без пистолетов не ходят.

– А где теперь?

– У меня /наставляет на хозяина/. Платить будешь?

  – Да ты погоди. Деньги второпях не считают. Скажи лучше, пистолет тебе отдал добровольно?

– Держи кобуру шире! Кто нынче добровольно отдаёт, разве что последний дурак. Стулом по голове и...

– Верни, чтоб от греха подальше. Мало ли чего...

– А кому вернуть? Труп-то унесли.

– А когда уносили, он что?

– Лежал спокойно. Я даже подумал, всегда б так, наша жизнь обернулась бы в лучшую сторону.

– Оживить бы его, чтобы неприятностей не было.

– Не вижу смысла, хозяин, особенно теперь, когда знаю, как добывается нужное.


Прямой хук. Тяжёлое падение. Вздох. Тишина.


– Сам виноват. Слишком долго размышлял. А пока раздумываешь, всякое может случиться.


ВЕРНОПОДДАННЫЙ


– Вы Мухин?

– Я Мухин. А что в этом такого необыкновенного?

– Необыкновенного ничего. А обыкновенное в том, что вас целый день разыскивает полиция.

– С чего бы такая спешка?

– Об этом вы сами полицию спрашивайте. Она ведь не объясняет, а угрожает. Нам бы, говорит полиция, только бы добраться до искомого, а уж разберёмся мы с ним по-настоящему.

– Знаем мы их разборки, не проболтаемся.

– А чем вы их так допекли?

– Сам думаю-гадаю.

– Может, «пришили» кого?

– Да вы в своём уме! Иной раз, конечно, не воздержишься, но не до смертельного случая.

– Тогда украли чего?

– Сколько в моём возрасте украдешь? Вот, когда молодым был! Но и тогда нам до нынешних, уносящих целые банки в неизвестном направлении, как от печальника до начальника. Только полиция их не трожь, потому как несуны ею и командуют.

– Выходит, политический?

– В каком, извините, смысле?

– Против властей предержащих.

– Да я четыре власти пережил и с каждой самолично ручкался. Потому пятую жду без страха в сердце.

– А вот и она, родная наша. Лёгкая на поминки.

– Мы полиция. Мы рыщем. Виноватого мы сыщем. Невиновного прихватим. На допросе всех охватим. Не упустим даже мухи... Кто из вас, признайтесь, Мухин?

– С чего вы взяли?

– Пока, гражданин, мы не берём, а только интересуемся.

– Никакой я не гражданин, а верноподданный.

– С этого бы и начинали, а не притворялись Мухиным.


Полиция уходит, опрашивая встречных-поперечных: «Вы Мухин? Кто из вас он? Признавайтесь. Зачтётся, как явка с повинной».


ЗАКОН ЕСТЬ ЗАКОН


На улице недозволенным болевым приёмом меня попридержал подозрительный тип. Заинтересовался, куда и зачем тороплюсь.


– А вам какое дело?

– Самое прямое. Культурные люди при встрече здороваются. Или запамятовал?

– Всех, кто меня бьёт, не упомнить.

– Всех и не требуется. А таких, как я, запоминают надолго и сразу.

– Кажется, видел вас в телевизоре. Откуда-то уводили или куда-то приводили. Вы депутат?

– А ты хохмач! – тип уронил меня, но ловко подхватил у самой земли. Даже помог отряхнуться. – Однажды мы уже встречались. Да ты, видать, подзабыл. И, что любопытно, на этом самом месте. Ты отдал мне часы и бумажник. Сначала добровольно, а потом закричал. Пришлось урезонивать, и то, что ты живой, означает, что фарт у тебя счастливый, не иначе.

– Господи, неужели вы? Искренне рад. Как поживаете?

– Что наша жизнь...

– Трудности с грабежом?

– В каком-то смысле. Бедному бандиту податься некуда, кроме, как на государственную службу. А там такие законы и правила, что наши, воровские, кажутся сочинёнными в департаменте Высокой нравственности и любви к ближнему. Не думал, что могу так низко пасть, но нет другого выхода, когда хочешь спастись от преследования. А ведь я был свободным художником.

– А чем сейчас занимаетесь?

– По полицейской части. Охраняю общественный порядок.

– Похоже на смену ориентации.

– Ни на что это не похоже. А что делать? Одним грабежом сыт не будешь. Эти чёртовые экономические реформы у кого хочешь вышибут почву из-под ног. Вот и приходится бороться против самого себя. Сначала пограбишь, потом поищешь награбленное. Пограбишь — поищешь... Как бы совмещаешь приятное с полезным. А тут ещё возраст, когда думаешь о пенсии чаще, чем о женщинах.

– Но почему именно в полицию? Немало и других достойных профессий.

– О достоинстве не пекусь, а в полиции потому, что хочу быть полезен не только себе, но и народу. Три отсидки, что ни говори, опыт. Иному выпускнику полицейской академии не грех позаимствовать. Было бы непатриотично с моей стороны не поставить свои знания и умение на службу правопорядку.

–  А позвольте спросить, чем вы в данный конкретный момент заняты, охраной или грабежом?

– У меня, блин, отгул. Расслабляюсь. Пребываю в состоянии лёгкого алкогольного очарования. Я улыбаюсь тебе, ты улыбаешься мне... – Он снова уронил меня, но поднимать не стал, переступил. – Никакой уважающий себя профессионал не пойдёт на дело, не чувствуя под ногами твёрдой опоры. В этом воровской и полицейский законы единодушны. /Он поглядел на часы, бывшие некогда моими, и заторопился/. А закон всё равно, что одиночная камера: пока сидишь — подчиняйся.

Борис  Иоселевич

ДАМЫ И ГУСАРЫ

ДАМА  И  ГУСАРЫ

/очерк забытых нравов/


– Обманщик! – топнула ножкой Леда Серпоуховская, урождённая княжна Гагина, – не верю ни единому вашему слову. Сначала обманули мамА и папА, а меня вытолкали на сцену, как какую-нибудь... /плачет/. А теперь бросаете на произвол неизвестно какой судьбы, в объятия старого дурака. Вы, Кольчугин, только притворяетесь корнетом, а на самом деле — злодей и пуританин.


«Её спасают прелестные ножки, непроходимая, как Мазурские болота, глупость и моё воспитание, – злость туманила неповоротливый, особенно во сне, мозг Кольчугина. – Чёрт подери воспитание, которое превращает корнета в джентльмена.- Следуя навыку, прочно вбитому в него капралом Терёхиным в пору обучения в полковой конногвардейской школе /командир — полковник Деволяй, каппелан — отец Амвросий, в миру Жорж Постромкин/, Кольчугин решительно отверг изыски взбалмошенной дамочки:


– Помилуйте, сударыня, старый дурак, как вы изволили неосторожно выразиться, ни кто иной, как сам Мироположенский, действительный статский советник, по нашим армейским понятиям — полный генерал. Такой чин имеет право на некоторые несоответствия, но надобно утратить чувство меры, чтобы упрекать его в том, что составляет предмет его законной гордости. Извольте тотчас повиниться. Сначала передо мной... Мадам, вы бесподобны, благодарю... Теперь я с полным основанием восстановлю ваше реноме в глазах старикана. Известно ли вам, легкомысленная женщина, какие возможности у действительных статских советников?


– Ах, корнет, если бы их совместить с вашими... – Ледочка повела плечиком, выглядывающим из ночной рубашки, как учил её герр Флягель, балетмейстер, обещая, что при старании она дослужится до первой полезности в руководимом им театре. Польщённый Кольчугин прикоснулся к обнажённому плечу усами:

– Мою ловкость и его возможности, не правда ли?

– Ах, Серж, вы убиваете меня своим цинизмом.

– Циник, позвольте вам заметить, означает ценитель красоты, – Кольчугин добродетельно отстранил потянувшееся к нему тело. – Извольте поторапливаться, пока старичок не забыл вас совершенно.

– А вы?

– Я, сударыня, человек бескорыстный, и буду охотно подбирать то немногое, что мне перепадёт после вашей с ним любовной трапезы.

– Не забывайте, корнет, – Ледочка придала своему личику сексуально-озабоченное выражение, – я женщина порядочная и скорее замучаю избранника ревностью, чем ему изменю.


Сказано это было уже не в постели, а на ступеньках прекрасного особняка графа Микулинского, где бал, посвящённый тезоименитству Ея императорского высочества, был в полном разгаре. Кстати подоспевший действительный статский советник избавил корнета от необходимости придумывать остроумный ответ. Брошенный среди шумного бала, как ребёнок в лесу, его превосходительство напоминал воткнутое в песок карликовое деревце. Узрев Кольчугина, он страшно обрадовался и принялся знаками подзывать к себе.


– Послушайте, корнет, – его превосходительство преодолевал отдышку, как некогда в молодости очередной чин, – бабёшка, с которой...

– Не правда ли, хороша? /Его превосходительство икнул/. Припоминайте, припоминайте.

– Как в тумане, корнет. А потому пожалейте моё нетерпение.

– Вы с нею танцевали, вашество, на прошлом бале. Падеграс и, кажется, польку-бабочку. Извольте напрячь память. Я настаиваю, да и она тоже. Она от вас без ума, вернее, без того немногого, что у неё осталось, а это опасно. Кстати, вы записаны в её книжечке на следующий танец.

– А она... не того?

– Того.

– Мне бы хотелось...

– Не вижу к тому препятствий, ваше превосходительство. Женщины, как завоёванный город, всегда у ног победителя.

– Благодарствую, – прошамкал действительный статский советник, судорожно, чтобы не упасть, хватаясь за лампасы Кольчугина. – Давно собираюсь вас предварить, что вы у меня на хорошем замечании, и я, не обинуясь, порекомендую  государю, когда мы снова встретимся с ним в салоне у княгини Безобразовой, зачислить вас в гвардию. Но, умоляю, будьте со мной откровенны, полезны мне молодые дамы или...

  – Никаких «или», вашество. Разве вам впервые принимать открытый бой? На войне как на войне.

– А что скажут люди?

– А то и скажут, что молодец. Враги засыпят вас эпиграммами, зато друзья не оставят в беде.


Поощрённый таким образом, действительный статский советник подполз к предмету своей роковой забывчивости и промычал приличествующие случаю слова. Не слыша музыки, он на всякий случай изготовил ногу таким образом, чтобы успеть начать круговое движение в танце и задать вопрос, мучавший его непрестанно:


– Этот молодой человек, сударыня...

– Вы о ком? Ах, об корнете! Право, ваше превосходительство, вы меня шокируете. – Ледочка изобразила смущение по методе месье Шарпантье, театрального преподавателя мимики, обещавшего, в случае бескорыстного послушания, заграничную гастроль. – Наперёд зная, что не поверите, скажу, однако, вы единственный, кому я позволила играть моим добрым именем с тех пор, как неверный мой супруг Эмпидокл Серпоуховский отбыл по туристической путёвке в Париж, просрочив её на целых два года. Согласитесь, что столь долгое ожидание чрезмерно даже для монашки. – Она рассмеялась по методе известного режиссёра сэра Гартни, обещавшего ей главную роль в пьесе известного драматурга Капустянского, – но женщина не может прожить на обещания, в которые не верит.

– Суона фанфара миа, – неожиданно изрёк действительный статский советник, и Ледочка догадалась, что его превосходительство ничего не понял из услышанного и ничего не услыхал из сказанного. К тому же в самый неподходящий момент талию его свело в болезненном поклоне и только сноровка и сообразительность дамы позволила парочке избежать позорного падения...


Её негодование усилилось, когда обернулась на храп беззаботно спящего корнета. Но изобразить негодование не сумела. Во-первых, потому, что тот, на кого направлено, всё равно не среагировал бы, а во-вторых, стала привыкать к роли лошади, которую держат в конюшне только потому, что не надо кормить.

Борис  Иоселевич