ВОСЕМЬ С ПОЛОВИНОЙ

ВОСЕМЬ С ПОЛОВИНОЙ /ретро/

                – Восемь с половиной! –  определил судья.

                – Протестую! – подскочил адвокат прямо к судейскому столу. – Мой клиент всего лишь боролся за право самому решать, что можно, а чего нельзя, а вы отправляете его в кутузку, как уголовника.

                – За что боролся, на то и напоролся, – добродушно съязвил судья и добавил: – Протест отклоняется.

                Я поглядел на судью с благодарностью. По счастью, не все судьи свиньи. Встречаются среди них и благородные животные. Между тем, адвокат распалился, и я, опасаясь, что  вреда от него будет больше, чем пользы, попытался вмешаться. Тогда эти двое, набросились на одного меня, что послужило громиле-охраннику знаком надеть «браслеты».

                – За что? – возмутился я.– Приговор меня устраивает. В кои веки появится возможность увидеть замечательный фильм «Восемь с половиной», о котором столько наслышан, именно тот, кому я доверил свою судьбу, лишает меня единственного шанса. Не абсурд ли? Для обыкновенного зрителя, это, может быть, не имеет значения, но я сам режиссёр и не желаю, чтобы меня, пусть даже из лучших намерений, лишали возможности увидеть шедевр Феллини, обрекая тем самым на профессиональную слепоту.

                – Уважаемый клиент, – взвился адвокат. – прошу не злоупотреблять моим терпением. Вы не на съёмочной площадке. Мало того, что перепугали власти, устраивая демонстрации против сокрытия от народа шедевров мирового киноискусства, но и собственным языком заталкиваете самого себя на восемь с половиной месяцев в каталажку. Я ведь почти убедил судью в вашей невменяемости, и он в это почти поверил. А что теперь? Вы получите свой срок, а я не получу свои деньги.

                – Но ведь «Восемь с половиной»!

                – Мне не понять вашей радости...

                – Всё хорошо, что плохо начинается. Если нет иной возможности увидеть фильм, которым восхищается весь цивилизованный мир, иначе, как за тюремной решёткой, я согласен.

                И окончательно доверил себя правосудию.

               

                Борис Иоселевич

                1985

РЕПЕТИЦИЯ

РЕПЕТИЦИЯ

/политическая фантазия/


Без сомнения, то был мой звёздный час. Бушующие толпы сторонников захлёстывали меня. Со всех сторон доносились хвалебные песнопения. Плакаты и лозунги в поддержку моего намерения снова занять высшую должность в стране, надувались на ветру, как щёки младенцев. Ко мне устремлялись сердца тех, кто в прикосновении надеялся обрести веру в собственные силы, а в лицезрении — уверенность в завтрашнем дне.


Я с трудом протискивался сквозь раскаленные, словно горящие уголья, тела. Полиция едва сдерживала их напор. Блюстителям моего распорядка стоило немало усилий не прибегать к привычным методам и средствам, противным принципам человеколюбия и гуманизма.


Восторженные крики толпы, то взметались ввысь, то обрушивались у самых моих ног, пугая, несмотря на отлично вызубренную роль, всегда неожиданным, ощущением провала. Но я быстро, будто по подсказке невидимого суфлёра, снова овладевал, как и подобает профессионалу, партером. Он покорно следовал за мной. Тогда я вздевал руки в знак приветствия. Тотчас в одной из них оказывалась смятая бумажка с жалобой на местные власти. Затем я приступал к раздаче автографов.


Однажды с автографами произошла заминка: не выдержав сверхчеловеческого напряжения, надвое переломилась авторучка. И тогда кто-то из охраны перекусил свой палец, дабы я мог воспользоваться его кровью вместо  чернил. Наконец, наступил момент, когда я смог начать отступление к терпеливо поджидавшему меня бронированному чреву. Несколько переодетых в гражданское типов, прикрывавших мой отход, яростно затолкали меня внутрь. Водитель нажал на клаксон и, воспользовавшись всеобщим замешательством, рванул с места. Чей-то отчаянный крик, донесшийся из-под колёс,  преследует меня до сих пор.


А несколько дней спустя, отдохнувший и посвежевший, взбадривая себя коньячком, наблюдал по телевизору, знакомые сцены братанья  народа и главы государства, роль которого исполнял и, кажется, небезуспешно, на, предшествующим такого рода событиям, специальных репетициях...


Что ни говорите, а в судьбе не каждого актёра  случаются минуты, достойные его дарования.

Борис Иоселевич

НЕТ, ТО ЕСТЬ ДА

НЕТ, ТО ЕСТЬ, ДА!

Среди ночи Сёмин неожиданно обнаружил себя в обнимку с гориллообразного вида мужиком. Тот крепко спал. Ноздри его раздувались, а усы летали по комнате, как куриные перья.
– Куда девал мою жену? – растолкал его Сёмин.
Горилла долго не соглашался понять, что от  него хотят, но, засветив спичку и поглядев на часы, сдался.
– С вечера была, – сообщил он.
– Благодарю за вчерашние новости, – не унимался Сёмин. – Меня волнует нынешнее её пребывание.

Не дождавшись, Сёмин вызвал полицейский патруль. Молоденький и хрустящий, как свежая хлебная корочка, лейтенант надел на ошеломлённого гориллу «браслеты», присовокупив в качестве разъяснения «Незаконное проникновение в пределы частной собственности граждан»! Покончив таким способом с одним, лейтенант приступил к Сёмину:
– Утверждаете, что супруга ваша ещё вчера была живой и невредимой?
– Нет, то есть да, живой, а вот невредимой… – И с намёком поглядел на арестованного.
– Вы замечали за ней в последнее время какие-нибудь странности?
– Нет, то есть да. Отказывалась со мной спать.
– Причину объяснила?
– Нет, то есть  да. Будто я не мужчина.
– А кто? – лейтенант придирчиво оглядел Сёмина. – Может она шизанутая? – и покрутил пальцем у виска.
– Нет, то есть да.
– А что врачи?
– А что врачам? Жена не ихняя.
– А клятва Гиппократа?
– Впервые слышу.
– Я тоже, – признался лейтенант. – А потому с женой разбирайтесь сами. В случае летального исхода, мы поможем.
– Какое там, боится летать. Однажды с самолёта нас обрызгали веществом против саранчи и с тех пор ни про меня, ни про авиацию не желает слышать.

Едва арестованного увели, явилась жена. Оказывается, переела на дядином юбилее и ночь провела в тётином клозете. А там, как известно, средства связи не предусмотрены.
– А что это ты сторонних мужиков домой тащишь? – проявил недовольство Сёмин. – Им, что ли места на улице не хватает? Через то пришлось полицию тревожить.
– Сам навязался. Начал с того, что жена бросила, а кончил тем, что полез ко мне.
– И ты его успокоила?
– Нет, то есть да. Вспомнила тебя и подумала, что все несчастные мужики похожи друг на дружку, потому и положила к тебе в постель. А что, он и тебя тоже?
– Нет, то есть да.
– Вот гад, мужикам верить нельзя.

Сёмин кинулся к телефону:
– Она нашлась, слышите, нашлась.
Из трубки донёсся лёгкий хруст:
– Поздравляю. А где была?
– Ни за что не догадаетесь.
– В туалете, наверное. – И позволив Сёмину опомниться, сказал: – Передайте ей благодарность за помощь в поимке особо опасного преступника. Оказался большим знатоком женской психологии. Усыплял женщин рассказами о своих несчастьях, а потом забирал у них всё, что представляло хоть какую-нибудь ценность. Пусть поглядит внимательно, может и у неё что-то не обнаружится…

В этот момент раздался отчаянный женский вопль.
– Кажется, я снова угадал, – хрустнул лейтенант.
– Нет, то есть да, - подтвердил Сёмин.
Борис  Иоселевич

МОШКИН И ШЕКСПИР

МОШКИН И ШЕКСПИР


Со стороны Мошкин казался смешным и грустным. С точки зрения логики, такое сочетание выглядит более, чем сомнительным, но в жизни некоторые теоретические несуразности воспринимаются как вполне нормальные.


Итак, смешон и грустен... Это не радовало самого Мошкина и не повышало его шансы в глазах окружающих. В человеческой пестроте он существовал сам по себе, и тот, кому удалось бы поглядеть на людскую толпу с высоты, доступной для обозрения, обязательно разглядел бы в ней Мошкина. Не потому, что тот отличался оригинальностью, а в силу болезненной непохожести на других.


Впрочем, многим шестнадцатилетним можно было бы дать такого рода характеристику. Крайности являются непременной принадлежностью этого возраста, а потому не пытайтесь носителя их остановить или образумить: право на глупость они отстаивают с фанатизмом, почти религиозным.


Мошкин был одинок, и его одиночество пахло горечью. Без друзей он казался себе самому каменной бабой в ковыльной половецкой степи. Мимо него проходили люди, случалось, останавливались, движимые любопытством, но никогда не согревалось оно любовью или, хотя бы, обычной доброжелательностью. Учителя говорили: «Мошкин, ты способен уморить науку!», девушки вторили: «Мошкин, ты способен испортить самый прекрасный вечер!» Друзья помалкивали: как уже было сказано, друзей у него не было.


Однажды Мошкин возвращался  домой после уроков и на обычном рекламном щите, с разного рода хозяйственными предложениями, увидел белый квадратный листок, вырванный из блокнота и почему-то привлекший его внимание. Это было объявление, довольно неожиданное. В нём сообщалось, что городской драматический театр готовит постановку пьесы «Гамлет» Уильяма Шекспира в новом, доселе неизвестном широкой публике варианте. На второстепенные роли требуются статисты. В объявлении подробно объяснялось, куда и когда следует обращаться желающим. Более того, составитель добавил от себя, повидимому, вполне чистосердечно: работа замечательная и малооплачиваемая.


И хотя время, указанное в объявлении, ещё не наступило, Мошкин вздохнул и пошёл. Он пришёл не вовремя, но дежурный на проходной всё же снял трубку и сообщил кому-то о посетителе. Затем, положив трубку на рычаг, какое-то время благоговейно глядел на неё, словно услышанное в ней  явился для него откровением, а уж после сказал:


– Уборная номер двадцать, – и махнул рукой в сторону длинного, как труба, коридора.


Мошкин двинулся в указанном направлении. Долго брёл он вдоль стен, похожих на декорации. Необъяснимым образом Мошкину стало казаться, что всё, с ним происходящее, является прологом к той пьесе, в которой собирался участвовать.


Мошкин постоял немного перед дверью, прежде, чем решился постучать. А когда крупный женский голос позволил войти, Мошкин затрепетал, как перед тайной. Раньше он не замечал за собой ничего похожего на нерешительность. Комната была небольшая: трюмо, кресло и заваленный афишами столик, казалось, не оставляли места ни для чего и никого лишнего. А присутствие женщины с худыми открытыми плечами и большими подведёнными глазами придавало помещению гулкость, а не уют.


– По объявлению, молодой человек? – громыхая, словно жестяная банка, покатился в его сторону вопрос.


Мошкин поспешно кивнул.


– Похвальная реакция, весьма редкая в молодых людях. Вас как зовут?

– Мошкин, – сказал Мошкин и поклонился.


Женщина, едва сдерживая улыбку, пригласила его сесть. Мошкин увидел табурет, прежде не замеченный. Табурет был обляпан краской. Не исключено, что какой-нибудь забулдыга-художник изощрял на нём свою фантазию.


– Спасибо, постою.


– Садитесь, садитесь. Краска давно высохла и не представляет опасности для одежды. Вы когда-нибудь имели дело с театром?


– Имел, – подтвердил Мошкин, – но давно. В третьем или четвёртом классе. Мы тогда жили в другом городе. У нас был культпоход. Названия пьесы не помню. Но она мне не понравилась.


– М-да... Как говорится, любой опыт ценен. А о Шекспире вы наслышаны?


– Конечно! – уверенно подтвердил Мошкин. – И «Гамлета» знаю. Видел в кино.


– Отлично. Думаю, у нас с вами не возникнет трудностей в процессе работы. Попробуйте прочитать вот этот отрывок...


Женщина достала из-под руки книгу и протянула Мошкину. Текст, который предстояло прочесть, был отчёркнут карандашной линией. Спустя минуту, Мошкин вернул книгу:


– Прочёл.


– Да нет, – снова сдержала улыбку женщина. – Вслух.


– Зачем?


– Давайте условимся, в театре вопросы задаю я. Читайте.


Мошкин напрягся и прочёл: «Говорите, пожалуйста, роль, как я показывал: легко и без запинки. Если же собираетесь горланить её, как большинство из вас, лучше бы отдать её городскому глашатаю. Кроме того, не палите в воздух этак вот руками, во всём пользуйтесь в меру»...


– Довольно, – женщина протянула руку за книгой. Мошкин облегчённо вздохнул. – С дикцией у вас неважно. К сожалению, в школах не считают её достойной изучения.


– Наша школа с математическим уклоном, – пояснил Мошкин.


– Куда собираетесь поступать?


– В политех.


– Ну что ж, в двух словах о впечатлении, которое сложилось у меня от нашего знакомства. Мне кажется, вы теряете себя на пути к цели, вам самому неведомой. Подобное нередко случается с молодыми людьми. Некоторые пытаются, сами того не сознавая, что-то изменить. И тогда приходят по объявлению. Они ищут не места в жизни, а её скрытый смысл. Вы мечтали когда-нибудь об актёрском поприще?


– Нет, – сказал Мошкин.


– Почему?


– Это невозможно. Я пойду в политех. Обо всём давно договорено. Мама говорит, что человек не былинка, его не должно носить по жизни.


– Сколько нужно учиться в институте?


– Пять лет.


– Для театра огромный срок... Хотите сыграть Гамлета в моём спектакле?


– Я пойду, ладно? – взмолился Мошкин.


– Да вы трусишка, мой милый! Вам предлагают роль, о которой другие актёры могут только мечтать, а вы собираетесь удрать к своим формулам. Полюбите театр... Смелее! Это единственное на земле место, где происходят настоящие чудеса... Разве не чудо, что я предлагаю вам стать принцем? А корону для себя вы должны будете добывать самостоятельно. Согласны?


– Согласен... – прошептал Мошкин.


– Тогда читайте!


– Что?


– Монолог Гамлета. Не бойтесь, получится... Должно получиться!


« Быть иль не быть, вот в чём вопрос. Достойно ли терпеть без ропота позор судьбы. Иль надо оказать сопротивленье. Восстать, вооружиться, победить. Иль погибнуть?.. Умереть. Забыться».


Мошкин возвращался домой, повторяя опутанные тайным смыслом слова, и ему казалось, что рядом идёт женщина из театра, чтобы подсказать ему, если забудет текст или собьётся.


Дома его ждала мама. Она не любит, когда сын опаздывает к обеду и теперь с укоризной глядела на него.


– Где ты был, Дима?


– В театре.


– Культпоход?


– Нет. Меня пригласили. Играть Гамлета.


Мать схватилась за сердце. Поварёшка, которой она наливала в тарелку суп, глухо ударилась об пол.


– Сынок, что ты такое говоришь? Опомнись!


– Ах, мама, об этой роли мечтают многие, а предложили сыграть мне. Значит, я чего-то стою. Разве можно упускать такой случай?


– Поешь и ложись. Отдохни.


Когда сын ушёл в свою комнату, мама бросилась к телефону.


– Клара, ты слышишь меня? Немедленно приходи. Димка помешался.


– Что ты такое несешь, Анна?


– Приходи, убедишься сама.


– В чём, собственно, я должна убедиться?


– Откуда мне знать? Ты его тётка и психиатр. Выручай!


Мошкин подробно рассказал тёте Кларе обо всём, что с ним произошло с тех пор, как прочёл объявление. Услышанное показалось ей вполне убедительным.


– Как ты собираешься поступить? – поинтересовалась она у племенника.


– Никак, повидимому... Тебе известны планы мамы. «Так погибают замыслы с размахом, вначале обещавшие успех»...


– Что это такое?


– Монолог Гамлета, тётя.


– По-твоему, он нормален? – спросила встревоженная мать.


– Вполне, – ответила сестра. – И, кажется, талантлив.


– Ты с ним заодно.


– Если я с кем-то заодно, то только со здравым смыслом.


И тут же осеклась, вспомнив,  что в городе нет и никогда не было театра.

Борис  Иоселевич

КОЛЛЕКЦИЯ

КОЛЛЕКЦИЯ

/ рассказ неизвестного француза /

            Это было давно,  когда Париж был не такой, как вчера, а я не такой, как сегодня. Вспомнить, и то страшно.  А вы настаиваете на точности? Нет уж, увольте. Раз было и не проросло быльём, значит, имеет право на воспоминание. Впрочем, определённая примета в памяти сохранилась. Машины, в ту пору бывшие ещё в диковинку, скромно давили кур, тогда как кареты, предчувствуя свое поражение, отводили душу на пешеходах, вызывая поощрительные улыбки дам, прежде достававшиеся счастливым дуэлянтам, ныне запрещённого способа проявления мужской состоятельности.

            При столь малой для нашего брата возможности выбора, приходилось навёрстывать там, где запреты, если бы даже кому-то пришло бы в голову их вести, оказались бессмысленными. В том причина моей истории, начавшейся в Булонском лесу, тогда, как глупость, — в её продолжении.

            Всё произошло как бы случайно. Два-три слова на скамье в боскете, окаймленном декоративной красотой, этакий пейзаж и натюрморт в одном бокале, пить из которого можно бесконечно, но делать это с умом, у меня, по крайней мере, в ту благословенную пору, никогда не получалось. И всё это лишь для того, чтобы подчеркнуть красоту юного лица, кажущегося неотразимым. А час спустя она раздевалась в моей спальне, преподнося по частям своё солнечное тело, как это делают дети, снимая обертку с шоколадного батончика.

            В постели она была великолепна без преувеличения, и если всё-таки, по обыкновению, преувеличиваю, то не в выражении восторга, а причин для него. Во всяком случае, происшедшее подтвердило то, о чём догадывался прежде: опыт женщины не зависит от возраста. Я долго размышлял, чем  обязан столь счастливой для меня встрече, надеждам незнакомки на будущее или  прошлым любовным разочарованиям? Но поскольку исчезла прежде, чем я проснулся, вопрос так и остался открытым.

            Постепенно загадка, меня занимавшая, истончалась, превращаясь в оплывающую свечу, а огарок, как высоко его ни поднимай, только освещает тьму, никак её не рассеивая, зато неумолимо сужая пространство для сожалений. Мне и в голову не могло придти, что наша новая встреча произойдёт в неожиданном для обоих месте.

            Пока я горевал об упущенном, судьба озаботилась возможностью не просто смягчить горечь моего разочарования, но и забыть о нём, пусть ненадолго. Да и какие могут быть к ней претензии, коль скоро сама наша жизнь короче воробьиного носа. Не исключено, что именно готовность безропотно переносить потери и радоваться находкам, сподвигла судьбу на ещё один подарок, которым не замедлил воспользоваться, не обратив внимания, на слабый, как писк цыплёнка, голос благоразумия.

            Какое-то время спустя, в том же Булонском лесу, на той же аллее, в том же боскете, нахожу... Нет, не прежнюю, но вполне способную её заменить очаровательницу, отличающуюся  от предшественницы не только цветовой гаммой / блондинка, а не брюнетка /, но тем, что называется женской тайной, так никогда нами не разгаданной. Хотя уверенность, что это когда-нибудь случиться, сопровождает нас от первого обладания до последнего потрясения.

            Воздержусь от подробностей, дабы лишний раз не травмировать душу. Скажу лишь, что, бросающаяся в глаза странная последовательность событий, и на сей раз меня не насторожила.

            Совпадение, повторенное трижды, поневоле взывает к размышлению. Но размышлять начал не прежде, чем выдержал очередной искус, на сей раз с шатенкой. И только последующие, совершенно непредвиденные события, открыли мне глаза на причину столь аномального явления.

            Я был ограблен. Целью этих прекрасных офелий оказался не я, а коллекция саксонского фарфора, оставшаяся в наследство от какого-то предка, полковника доблестной нашей армии, ставшая его добычей в одном из кровопролитных боёв ещё за испанское наследство, и бывшую предметом неприкрытой зависти всех коллекционеров.

            Полиция доказала, что её усилия, подкреплённые щедростью искателя, гарантируют нужный результат. Коллекция вернулась на своё законное место в шкафу,  изготовленному,  по специальному заказу того же предка, одним из лучших французских краснодеревщиков, правда, основательно повреждённому. Но что в нашей жизни обходится без потерь?

            Преступницы оказались наложницами некоего типа, специализировавшегося на краже произведений искусства, к которым проявляют интерес богатые привереды, для коих, кроме денег, всё в прошлом, и нет другой возможности насладиться жизнью, как скупать то, что другим не по средствам даже содержать.

            Полностью овладев сознанием и волей влюбленных девушек, что неудивительно при его внешних данных, использовал их в качестве наводчиц, а в таких деликатных случаях, как мой, для оценки ситуации на местности. Разведали расположение комнат, местонахождение коллекции и сняли на воске отпечатки ключей от дома, и всё это не вылезая из постели.

            В результате чего квартет оказался на скамье подсудимых. Разумеется, я был главным свидетелем на этом юридическом торжище, и мои показания припечатали виновных к месту, на котором сидели, так прочно, что не оставалось сомнений: они подымутся с него лишь затем, чтобы пересесть на тюремные нары.

            Однако за две недели судебных процедур я пригляделся к обвиняемым девушкам, и воспоминания о времени, с ними поведённым, смягчили моё ожесточившееся сердце.

            Здравомыслие столь же мало присуще моему характеру, сколь и осторожность. Мне стало жаль бедных птичек, оказавшихся в крепкой юридической клетке. Будь они простыми воробышками, я бы не увидел в этом ничего, кроме торжества правосудия, но, созданные для любовных песен, в неволе вряд ли найдут слушателей, достойных их щедрого таланта.

            Зато неприкрытый гнев мой обрушился на главаря, наглость которого ничуть не уменьшилась даже в оковах. Этот тип вёл себя так, будто украл не он, а у него. Он, видите ли, лишь восстанавливал справедливость, поскольку ценные вещи должны принадлежать тем, кто в них разбирается, а не тем, кому достались случайно.

            Поверьте, я видел на лицах судей некоторое замешательство, свидетельствующее, что даже правосудие пасует перед напором, ему противостоящим.

            Да и я сам моментами попадал под влияние его облика и красноречия, а мои мимолётные любовницы подтвердили то, о чём и без их признаний легко было догадаться, ради него готовы на годы заключения, лишь бы в одной камере, и на новые преступления при выходе на свободу.

            Ах, сколько воспоминаний и живых картин роилось в моих мыслях, когда Лолита, Жюли и Фаншетта, краснея и сбиваясь, давали показания суду. Здесь я впервые убедился, что, в отличие от светофора, покрасневшие от смущения щёки женщин, не запрещающий, а разрешающий знак. Хотя бы, искусница Лолита... Настоящая цыганка, а в постели фурия. Чтобы её утихомирить, приходилось изрядно попотеть. Зато Жюли предпочитала любовь изысканную, грациозную, осмелюсь даже сказать, куртуазную. Хотя, какой из меня рыцарь?

                 Своя особенность была и у Фаншетты, казавшейся фригидной, или старавшейся выглядеть таковой. Но лишь потому, что обычные способы любви не вызывали у неё никаких эмоций. Чтобы её расшевелить, приходилось прибегать к хорошо известным изыскам языческой фантазии, о существовании которых впервые узнал в ту, единственную проведённую с нею, ночь.

            Моё странное поведение не осталось, повидимому,  не замеченным, чем и воспользовался адвокат подсудимых. В перерыве между заседаниями, он подстерёг меня в баре и, отбуксировав за дальний столик, с улыбкой сластолюбца нашептал, что как мужчина отлично понимает мои чувства и готов содействовать тем тайным помыслам, которые, скрываю от самого себя, но не от него.

            – И каковы мои помыслы?

            – По всем приметам, знакомым по роду моей профессии, вы не прочь вновь вернуть неудачливых грабительниц на, лучше ими освоенную, стезю сладострастия. Угадал?

            – Но вы-то причём?

            – Притом, что без меня ваши мечты не осуществятся.

            – А разве это возможно?

            – Почему бы и нет? Необходимо лишь открыть дверцы клетки, позволив любовным певуньям привычно чирикать на свободе.

             Я был поражен совпадением наших мыслей, но  на всякий случай притворился непонимающим.

            Нельзя ли подробнее?

            – Я постараюсь доказать, что девицы не преступницы, а жертвы. Их красота и моя логика должны расположить суд и присяжных к мысли, что есть вещи выше их понимания, а посему следует доверить эту обязанность тому, кто готов принять её на себя.

            – Всё это слишком сложно. 

            – Вы правы. Но моё мастерство и ваш энтузиазм, придадут убедительность общим нашим намерениям.

            – И какова моя роль?

            – Возьмите их на поруки. Заявите суду, что ходатайствуете об их досрочном освобождении.

            Подбить меня на то, что ещё минуту назад показалось бы полной несуразицей, не составило для него большого труда. Чувствуя себя в юридической казуистике, как рыба в ухоженном аквариуме, легко убедил меня, что в обход закона можно добиться всего, тогда как добиваться чего-то по закону решаются только неисправимые глупцы.

            – Но поруки... –  усомнился не столько я, сколько мой кошелёк. – Пожалуй, слишком дорогое удовольствие.

            – Дешевые, – вмешался адвокат, – лично мне неизвестны. – Вы согласны со мной, месье?

            Склоняясь перед профессиональной уверенностью моего Мефистофеля и радостным видением будущего блаженства, позволил провести себя через пропасти и напасти изнурительной судебной тяжбы, несмотря на воркотню кошелька, продолжающего противиться уменьшению своего содержимого. Зато сколько сладких минут испытал, снова оказавшись в объятиях, всё ещё не верящих в столь счастливое избавление, Лолиты, Жюли и Фаншетты.

            Как выяснилось, никакие испытания не смогли поколебать их весёлого нрава и любовных предпочтений, о чём свидетельствовали вздохи сожаления после оглашения приговора сутенёру. И хотя обязательства передо мной остались для них священны, радость моя оказалась столь же скоротечной, как и окончание этой истории.

            Впрочем, ничего неожиданного. Тогда как каждая женщина в отдельности способна усладить душу и тело, собранные вместе, они производят эффект гвоздей с грохотом вбиваемых в крышку гроба, забывшего об осторожности либертина.  Обычная история обычного «конца», не рассчитавшего свои силы, и оставшегося, что называется, «с носом» перед дилеммой: либо испустить дух на одной из них, либо вернуть троицу работодателю.

            Пришлось снова обратиться к пройдохе адвокату, приведя сопротивляющийся кошелёк в неописуемую ярость. Время ли думать о деньгах, когда речь идёт о собственном здоровье, если не жизни. Пускай, даже ценой неуместной попытки, вернуть закоренелого преступника к честной жизни прежде того, как тот ответит за бесчестную.

            Чем, в конце концов, всё закончилось? Молодым не объяснишь, не рискуя подвергнуться насмешкам. Те же, кто побывал в моей шкуре и доконтовался до моих лет, в объяснениях не нуждаются.

            Борис Иоселевич

ОТПРАВИТЬ ДУРУ ПО ГРИБЫ

ОТПРАВИТЬ  ДУРУ ПО  ГРИБЫ

/ретро-детектив/


В ожидании связной Миклош Тибори, в миру Вася Васько, гибкий, как протоплазма, расположился на веранде римского кафе «Ротонда», глотая любезный сердцу мартини и пялясь на местных красоток.


За годы тайной деятельности он так и не сумел привыкнуть ни к здешнему климату, ни к местным самаритянкам, а Челлини, Бернини и прочая керамика вызывали в нём стойкое, напоминающее аллергию, раздражение. Ещё со времён разведшколы ему было известно, что Рим — вечный город, но для осознания столь значительной временной протяженности требовался более широкий кругозор, чем тот, что позволяет работать с рацией.


Вася с детства мечтал о тихой и незаметной коммерческой деятельности, но случилось так, что находящейся во враждебном окружении Родине потребовался сорт людей, идущих на риск не ради собственных шкурных интересов, а во имя Великой Идеи. Это ограничивало материальные возможности, но льстило самолюбию. И тогда Вася, исходя из принципа, что лучше почётный убыток, чем опасная прибыль, наскоро обучился азбуке Морзе и искусству перевоплощения, превратившись в того, кем стал: ихним Миклошем Тибори и нашим резидентом в Риме.


Наши, где бы они ни были, всегда на подозрении, а чтобы подозрения не созревали столь стремительно, Центр превратил Васю в венгра, в случае провала, гарантируя стране алиби, а Венгрии — политические неприятности, вполне ею заслуженные за строптивость и амбициозность.


Как и всё, что возникало в недрах Центра, Васина «легенда» выглядела до ужаса убого, а тут ещё пистолет в правом кармане брюк так неприлично выпирал, что Вася стыдился появляться на улице, чего не сказать о Миклоше Тибори, сумевшего превратить глупость начальства в доходное шоу, к великому восторгу итальянок, падких на всякого рода сексуальные приманки.


Вася нервничал, поглощая стакан за стаканом бутылку мартини, тогда как Миклош, хотя и пил то же самое, казался спокойным, как пульс покойника.


– Прошвырнёмся? – упругая, как теннисный мячик  грудь девы Марии / в миру Спиридонова Надежда Ивановна / коснулась стриженного «под бокс» Васиного затылка. Вася вздрогнул и потянулся к предмету в кармане, тогда как Миклош спокойно произнёс «о кей», не заплатив по счёту.


– Напугала? – прижалась к нему дева Мария, когда, выйдя из кафе, неторопливо направились к площади Испании. Вася промолчал, досадуя, что страх пересилил выучку, заметно ослабленную многолетним пребыванием на чужбине, тогда как Миклош, не реагируя на болтовню спутницы, предался размышлениям. Хотя дева Мария черна, как мысли контрабандиста, размышлял Миклош, было бы неразумно и грешно использовать её исключительно в целях государственной безопасности, забывая о собственных нуждах и потребностях. Вася не стал ему перечить, поскольку направление их мыслей было сходным.


– Зайдём? – предложили они одновременно, задержавшись у сомнительного заведения, и, не позволив деве Марии осмыслить неожиданное предложение, прошли сквозь вертящуюся дверь в неуютный холл, сопровождаемые молчаливым взглядом ничему не удивлявшемуся швейцара.


Пока сидя на неприбранной, скрипящей при малейшем движении койке, дева Мария обнажала свои прелести, а Вася пытался оправдаться перед своей партийной совестью, Миклош ловко согнул женщину в талии, охотно поддавшейся его усилиям. По крику, непроизвольно вырвавшемуся из женских уст,  Вася понял, что перегнул палку, тогда как Миклош, ничуть не озабоченный, с видимым удовольствием продолжал пренебрегать служебными обязанностями в  угоду низменным страстям, делающим, и без того нелегальную деятельность на чужой территории, ещё более нелегальной и опасной.


К чести девы Марии надобно сказать, что случившееся не сбило её с толка и, пользуясь малейшей передышкой партнёра, исправно доносила до его сознания сведения, могущие заинтересовать Центр. Недаром Вася, а с его подачи и Миклош, дали ей прозвище «центровая».


– Оружие массового поражения, подлежащее по договору ОСВ-2 утилизации, тайно свозится в Колизей, – тарахтела она. От неожиданности Вася едва не свалился на пол, а Миклош, хлопнул деву Марию по заду, уже использованному, потянулся к брюкам, говоря:

– Мы не допустим, чтобы империалистам сошёл с рук очередной обман мирового общественного мнения.

– Не дождутся! – с пафосом поддержал его Вася, надеясь таким нехитрым способом реабилитировать себя в глазах «второго я» за откровенное нарушение правил конспирации.


Они снова были на залитых солнцем улицах Вечного города. Вася обрёл утраченные было бодрость и уверенность, зато Миклош с явным неодобрением отнёсся к столь неуместному проявлению восторженности, прощупывая задним зрением пространство вокруг. Теперь, когда Вася несколько ослабил бдительность, Миклош принял эту непростую обязанность на себя, хотя и считал, что опасность провала в данный конкретный момент минимальна. Уж очень они с девой Марией выглядели естественно, словно речь шла не о цене мира на планете, а гостиничного номера, только что ими покинутого.


Взятые в кольцо шумными репортёрами, прошли выпускники МИМО в штатском. «Наши представители на переговорах по разоружению», торопливо объяснила дева Мария. Вглядываясь в родные, хотя и незнакомые лица, Вася испытывал чувство гордости  за страну, у которой такие замечательные дипломаты. То были минуты высшего интеллектуального напряжения. Мысленно Вася видел перед собой цель, к которой стремился всю свою агентурную жизнь: разгуливать по заграницам с точно такими же элегантными чемоданчиками, как у коллег из дипломатического ведомства, а не с занюханным портфельчиком а ля Жванецкий. А в это же самое время Миклош /тоже мысленно/ снимал на видеоплёнку сцены оргии с участием нашей делегации, во избежание утечки информации, пригласившей в качестве главного приза всё туже вездесущую деву Марию. При этом, сравнивая деву Марию с ролью, ей предназначенной, Миклош был настроен не то, чтобы скептически / скепсис не входил в сферу его профессиональных интересов, поскольку не оплачивался /, а как пожарник по отношению к водолазу: раз на дне не дымится, то и делать там нечего.


– Не мешало бы раздобыть схему Колизея, – приказал Вася деве Марии. Миклош одобрительно хмыкнул. Дева Мария неубедительно пообещала.

– Где встретимся? – спросила она.

– Между небом и землёй, – ответил Вася, а Миклош промолчал.

– До чёртиков надоели вечные отговорки! – возмутилась дева Мария и, в явном противоречии с законами конспирации, расплакалась прямо на римском асфальте.

– Пошла ты! – взорвался Вася, не замечая в гневе, что за ними с любопытством наблюдает полицейский. Миклош, однако, мгновенно оценил ситуацию, и вот уже полицейский  с довольной ухмылкой кладёт в карман пачку лир и, приложив руку к фуражке, бормочет: «Си, синьор! Привет вашей очаровательной спутнице».

– Глупый, – перешла на шёпот дева Мария, – я тебя люблю.


Вася растерялся. В борьбе долга и чувства он, обыкновенно, оставался проигравшей стороной. Зато Миклош, крайнее самодовольство которого возрастало час от часа, пребывал на высоте положения, не намереваясь спускаться оттуда даже по нужде.


– Встретимся, милочка, в шесть часов вечера после нашей окончательной победы в тайной войне. Лады?


Указание Центра было категоричным: «Отправить дуру по грибы»! Означало сие, что приговор сотруднице, чьё легкомыслие поставило под угрозу провала с таким трудом налаженную шпионскую сеть, окончательный  и не подлежит обжалованию даже в комитете  по правам, заброшенного во вражеский тыл, человека.


В то время, как Вася перезаряжал хранящийся в правом кармане, уже упоминавшийся пистолет, Миклош. как и подобает истинному европейцу, воспитанному на уважении к женщине, пусть и осуждённой к высшей мере, делал всё, от него зависящее, чтобы скрасить её последние мгновения...


Он же и доложил Центру об исполнении приговора. Это был его обычный приём:  грязную работу за него делал кто-то другой, а он, Миклош Тибори, не колеблясь, ставил под нею свой автограф.

Борис  Иоселевич

САМЫЙ НАДЁЖНЫЙ ДОПИНГ

САМЫЙ НАДЁЖНЫЙ ДОПИНГ

/из записок тренера/

                Полдень. Жарко. Солнце висит прямо над головой, впечатление такое, будто до него не трудно дотянуться рукой, были бы силы и желание. Но духота уничтожает самую мысль о движении. На стадионе ни души, только я и Наденька, моя ученица.

                – Наденька, – без энтузиазма настаиваю я,– всего один круг. Пробежим — и свободна. Преодолей себя ради нашего с тобой успеха.

Наденька лежит на траве, у края беговой дорожки, расслабленная и беспомощная. В глубине души я осознаю, ни моя настойчивость, ни её показное усердие ничего изменить не смогут. Я как тренер снова остаюсь у разбитого корыта. Ощущение безысходности лишь подчёркивает бессмысленность моего упрямства. Но я продолжаю уговоры, успокаиваясь на том, что и в бреду встречаются порой вспаханные плугом трезвости идеи.

                – Достали вы меня, Василий Петрович, честное слово, достали,– прерывает Наденька поток моего уставшего сознания, устремляя куда-то вдаль затуманенный взор, а я пытаюсь угадать, что видится ей, пьедестал почёта или другая жизнь, в которой нет места ни мне, ни спорту. – Вы как раз тот случай, когда проще согласиться, чем отказать.– Духота сплющивает слова Наденьки в месиво неразличимых звуков, а мои до предела обострённые нервы не позволяют совместить их потаённый  смысл с необратимой реальностью.–  Меня не колышет, кто будет первой на финише, я или такая же дура, как я. Я хочу жить, а не побеждать.  А потому ваш девиз о необходимости большой победы, даже в отдельно взятом маленьком забеге, вгоняет меня в такую тоску, что задолго до старта могу предсказать результат. Не пора ли менять?

                – Что менять?– скупо соображаю я.

                – Или девиз, или систему тренировок,– и, волоча ноги, как я свои мысли, Наденька направляется к условной стартовой черте. Меня сводит с ума набрызг иронии на созданных для поцелуев губах, но время разбрасывать камни ещё не приспело, и я ограничиваюсь выражением восторга, напоминающим плач Ярославны. Невразумительно бормоча, что моря покоряются смелым, а  длинные дистанции — упорным, пытаюсь удержать  Наденьку от искушения привычно нырнуть в спасительную иллюзию, будто  мир прекрасен и без моих никчемных призывов к спортивному совершенствованию, чтобы с комфортом в ней обосновавшись, лишить меня не только смысла жизни, но и хлеба насущного.

                В моей практике это не единственная попытка вытащить начинающих спортсменок из болота безразличия и самоуспокоенности. Предшественницы Наденьки, сообразив, что можно зарабатывать ногами, чрезмерно их не утруждая, не оставили мне выбора, кроме, как попытаться удержать ненадёжную, но талантливую ученицу на коротком поводке тщеславия. Я льстил, разливая перед нею сметанные реки с кисельными берегами, перейдя от окриков и угроз к униженному коленопреклонению, дабы умалением своего мужского достоинства укрепить её спортивную /и девичью!/ гордость, но всё равно был ближе к отчаянию, чем к той счастливой минуте, когда надежды маленький оркестрик исполнит гимн страны-победительницы.

                В тот, теперь уже памятный день, робко радуясь, что преодолел,  наконец,  Наденькино безразличие, я стал рядом с нею  и, зажав в потной ладони секундомер, подал команду глухим и отрывистым, как собачий лай, голосом.  Я и подумать не мог, что в эти мгновения мы  с Наденькой на гаревой дорожке запущенного стадиона ковыляем к самому высокому в мире финалу. Это представлялось тем более невероятным, что плетущееся рядом со мной сухопарое, напоминающее глисту в обмороке, создание по всем признакам находилось в состоянии грогги, и я с ужасом осознавал, что через сотню-другую метров она не просто остановится — упадёт.

                –Я хочу тебя, Наденька, – произношу неожиданно для самого себя и, пользуясь её замешательством, ухожу в отрыв, спиной ощущая недоуменный взгляд, который не сводит с меня и после того, как мы снова располагаемся на отдых. В нём затаился вопрос, равносильный разгадке жизни, действительно ли я решился на столь необычное признание или ей померещилось?

                Три вещи непостижимы для меня, хотя и остальных не понимаю: путь спортсменки  к олимпийскому золоту и роль тренера в её успехе, а так же пути мужчины и женщины, рвущихся друг к другу, но не осознающих этого.

– Продолжим!– решительно предлагает Наденька, вскакивая. Я облегчённо вздыхаю. Причина, понятно, не в амбициях, ей совершенно чуждых, а в непредвиденном увеличении призового фонда, столь неосмотрительно мною обещанном.

Мы преодолеваем круг за кругом и всякий раз на одном и том же месте с упрямством фонографа напоминаю ей о моем желании. Она оборачивается ко мне, чтобы не упустить ни словечка, не смея ни верить услышанному, ни сомневаться в нём. В ней появляются свежесть, уверенность в своих силах, тело становится гибким, а шаг — стремительным. Но для меня важно не обретение Наденькой второго дыхания, а осознание ею того, что только в непрерывном движении  / а не в состоянии покоя/, сможет разрешить одолевающие её сомнения.    

                Мы валимся на траву, усталые, но счастливые. Наденька близко-близко придвигается ко мне, освобождаясь от прилипшей к телу майки. Грудь её волнуется, дыхание зыблется, а губы, перелистав любовный словарь, жадно приникают к таинственному источнику, неся успокоение душе, заплутавшей в пустыне страстей и честолюбий, именуемой спортом высших  достижений.

                Так продолжалось до самых соревнований. На тренировках мы сливались в любовном экстазе, и это не только не мешало нам отрабатывать технику поворотов и спурта, но во многом способствовало её усвоению. Уже первые старты подтвердили правильность избранной мною тактики. Едва я приспосабливался на облюбованном для сексуальных игр месте, как Наденька, не дожидаясь сигнального выстрела, стремительно уходила в отрыв, оставляя на финише огорошенных соперниц и судей. Она жаждала отдаться мне, но ей была невыносима мысль, что при этом будут присутствовать посторонние.

                Я ликовал: свершилось! Мой тренерский талант, основательно зарытый в каменистую почву отечественного спорта, наконец, заявил о себе во всеуслышание. В этом, несомненно, утешительном факте, черпал я силы и терпение, иначе бы не выдержал адского напряжения, связанного с поддержанием спортивной формы моей подопечной.

                Но всему есть предел и существуют известные границы. Годы славных  Наденькиных  побед не отменяли того непреложного  факта, что рано или поздно перестает действовать самый надежный допинг, и спортсмен, словно поверженный полководец, слагает своё боевое знамя у ног нового кумира публики.

Им стала моя ученица Оленька.

 Борис  Иоселевич

  

ЛИШНИЕ

ЛИШНИЕ  /ретро /


Наш  класс принимали в комсомол.  Строем,  с  пионервожатой  Катей  Буркиной  на правом фланге, мы явились в райком.


Пересчитав  нас,  Катя обеспокоилась.  «Один лишний»,– неуверенно   сказала она. Тот же  обескураживающий итог  оказался при повторном пересчёте.  Не выявил «зайца»  пофамильный опрос.  Всё это смахивало на мистику.  Неудивительно, что  материалистка Катя  разнервничалась. А тут ещё из кабинета секретаря кричат: »Буркина, давай своих!»


Видя, что на зов не откликаются,  секретарь  выглянул из-за двери.


– В чём дело,  Буркина, –  раздраженно  поинтересовался он. –  Райком  не зал ожидания.


–  Лишний  у меня,–  тихо  сказала Катя, опустив глаза.


–  В каком  смысле  «лишний»? –  насторожился  секретарь,  искренне надеясь, что ошибка случайная,  а не политическая.


–  Лишний  —  и всё тут,  а откуда взялся,  не пойму.


Секретарь лично повторил процедуру пересчёта, но сличение фамилий и голов даже его поставило  в  тупик.


–  Ерунда  какая-то, –  расстроился секретарь. –  позвоню в горком,  может  посоветуют  как поступить.


В  горкоме секретаря  отчитали.


–  Похоже, Митрохин,  ты ищешь на  свою голову  прецедент.


–  Ничего  я не ищу, –  упёрся  секретарь.–  Лучше посоветуйте,  что делать с лишним? Принимать со всеми или подождать до другого раза, когда будет некомплект.


Осознав серьезность положения,  в горкоме призадумались.


–  Вот что, Митрохин, сиди у телефона и не колготись, пока мы будем  советоваться  с обкомом.


В обкоме  очень  кстати  «вентилировался» вопрос  о предоставлении  большей самостоятельности  низовым  комсомольским  звеньям. Поэтому звонок из горкома  никого  врасплох  не застал.  Наглядно демонстрируя  отказ  от волевых методов  руководства, секретарь мягко попенял своему горкомовскому коллеге:


–  Что бы ты делал, Серёгин,  не будь обкома вообще?


–  Не понял юмора, –  насторожился Серёгин.– Куда бы вы, интересно знать, делись?


–  Да  куда угодно. Могли бы сократить… за ненадобностью.


 –  А горком?


–  Пока оставят,  чтобы удостовериться  в вашей способности работать самостоятельно.


 Плохо соображающий Серёгин  на всякий случай ответил: »Ясно»!  И тут же перезвонил заждавшемуся Митрохину.


–  Митрохин?  Что ты решил с этим… приблудным?


–  Жду  указаний.


–  Удивляюсь, Митрохин, твоей  несообразности.  Представь,  что горкома  нет.


–  Не могу.  Да и куда вам деться?


–  Предположим,  сокращены... за  ненадобностью.


–  А райком?


–  Пока оставят, чтобы убедиться в вашей  способности  ориентироваться  в нештатных ситуациях.


–  Ясненько,–  туманно  произнес  Митрохин  и  тут  же  призвал  Катю.


–  Ну что, Буркина,  разобралась со своим…  найдёнышем?


–  Жду  указаний, –  пролепетала  Катя.


–  Странно  слышать  такое от  старшей  пионервожатой.  А  если  бы райкома  вообще  не было?


–  Не темни,  а говори прямо,  есть вы или нет? –  похоже,  Катя не умела удивляться.–  А если нет, куда  вы  делись?


–   Мало  ли, сократили, скажем,  за ненадобностью.


–   А кто будет  в комсомол принимать?


–   Соображаешь, Буркина, –  с облегчением  произнес секретарь,  как бы заново оценивая своё место  в комсомольской иерархии. –  Весьма логично.  И впрямь,  если не мы, то кто?


Борис Иоселевич


Борис   Иоселевич