ОПЫТЫ РИТМИЧЕСКОЙ ПРОЗЫ - 4

ОПЫТЫ РИТМИЧЕСКОЙ ПРОЗЫ – 4


АВАНСОВЫЙ ОТЧЁТ


Совсем в надежде я изверилась, но показалось мне, наглец, что сердце радостью оперилось, когда за мною шёл след в след.


Своею топорной походкою и страстью стиснутой в кулак, ты был отчаянной подлодкою, пробившей океанский мрак. Я ощущала сквозь бессилие прикосновения твои, хоть это было не насилие, но так насилуют, пойми.


Потом сморение. Смирение. С намёком — дальним — поцелуй. Потом, понятное намеренье, попридержать, раз не вернуть.


Не удалось. Опять на случке свой женский упустила шанс. Я у тебя строка в получке, а мне мечталось, чтоб аванс.


НЕЦКЕ

Удостоверилась с печалью в сердце, что удостоилась стать твоей нецке. Переставлял меня из угла в угол, переплавлял меня из злата в уголь. Как водится, мной наигравшись вдоволь, аукцион пообещал фартовый. Назначил цену мне / ну, ты и сволочь! /, как в декабре за юный майский овощ.


Не переводятся любители «клубнички» в засеянных полях эротики столичной. Но, между нами, тем я и спасаюсь, что — при нужде – в «клубничку» превращаюсь.


НАМЁК


Будь осмотрительною, дева, раз заманить тебя хотят. Чем привлекает твое чрево и не стареющий фасад? В мажорной гамме глаз лучистых, при разговоре по душам, любовный ветерок подчистит, мешавший объясненью, хлам.


Намёк прозрачнее портьеры, что не висит уже лет пять, как сноска во французском тексте, чтоб не перевран был опять.  Как брошенная в воду леска, на радость поглупевших рыб, как в патине стариной фреска на фоне розовых картин. Как необычные подвески на мочках примадонн иных, как маленькие сексо-пьески в вольерах баров и пивных.


Что взять ещё с души невинной? Ведь глупость, в доле своей львиной, её к крушенью привела. Она раскрылась, как улитка, но вместо жемчуга, в ней нитка не лучших качеств полотна.


СТРАСТЬ МОНАХА


Умом девицу не понять и грудь аршином не измерить. В её божественную плоть, без лицемерья, можно верить. Всё в ней волнующе свежо, раздевшись, смотрится принцессой...


Жаль, что терпенья не дано, дождаться окончанья мессы...

Борис Иоселевич

ТВОРЧЕСКИЙ ГОЛОД

ТВОРЧЕСКИЙ ГОЛОД

или театр времён Станиславского и Немировича-Данченко

Дела давно минувших дней...

А.С. Пушкин

                Голоден я был чертовски. Сравнение, согласен, не свежее, но и голод не такая уж новость. А для меня в ту далёкую пору, особенно.

                Я был актёр. А, по-честному, актёришка, пребывающий у профессии, позволю себе заметить, в роли пасынка. Зато для меня — была и осталась любимой матерью.

                На репетиции приходил с назубок выученной ролью, тогда как корифеи даже писаный текст читали с заминками.

                Однажды, проходя мимо, режиссёр остановился и спросил:

                – Послушай, Скляр, отчего ты не изменишь профессию?

                – Не отпускает, Максим Максимович.  

                – Ума не приложу, что мне с тобой делать.

                – А ничего.

                – Как так? 

                – Обыкновенно. Где вы найдёте охочего на роль «кушать подано»?

                –  Пора на новые рубежи. Ты сколько лет в театре? Да за пять я... – он взвинтил руками воздух, указывая на небо. – К месту прирос, что ли?

                – Местами ведаете вы.

                – А ты не по таланту наглец. 

                Я долго размышлял об этом с ним разговоре и сделал вывод, в котором не усомнился бы каждый другой в моём положении: замечен! Наконец-то, замечен. Спустя время, встретив меня за кулисами, подозвал:

                – Ролька у меня нашлась, закачаешься.

                – Рад за вас. А для кого?

                – Для тебя, дурила.

                – Будет с вас, Максим Максимович. Ругать ругайте, но насмехаться, знаете ли, последнее дело.

                Оказалось, не соврал. В ту пору популярны были пьесы о нашем замечательно времени и о времени плохом, ему предшествовавшем. Писавший о плохом знал его понаслышке, а потому перо его выделывало такие кренделя, хоть святых выноси. Я должен был изображать умирающего от голода рабочего на фоне пирующих, на свадьбе хозяйской дочери, экплуататарских классов. Заглянул в текст, а там, как микробов без микроскопа, слов не видать.

                –  Максим Максимович, – говорю, – там ведь текста для меня ещё меньше прежнего.

                – Зато какая богатая мимическая игра. Ты Гамсуна читал? Так я и думал, потому что не читал тоже. Но наш завлит утверждает, будто у него целый роман посвящён голоду. Почитай, а чего не поймёшь, доработаем.

                Дома оглядел буфетные полочки, а там ничего, кроме паутины. При таких условиях никакой Гамсун не нужен. И я с любовью припомнил, прежде раздражавшую меня фразу, о поданном кушанье.

                А за стеной, слышу, сосед покряхтывает, как если бы мысленно ступеньки пересчитывает, похоже, последние в этой жизни. Ибо перебрал в годах непозволительно много. Так бывает, когда смерть, увлекаясь охотой за молодыми, забывает о старцах. В нашей коммуналке он самый старый и всегда таким было на моей памяти. Но что никогда в нём не устаревало, тяга к женщинам. И сейчас не пропускает ни одну, правда, только взглядом. А ведь в свои девяносто похож на мумию с моторчиком в груди, оживающим в зависимости от принятого во внутрь. И тогда вовлечь его в воспоминания несложно, как девушку во внебрачную постель.

                Вообще-то о прошлом я заботился мало, угнетало настоящее. Но чтоб утишить голод, решил отвлечься его россказнями. А он, если дать веру услышанному, бывший князь, а может лакей у бывшего князя. Я не пытался внести необходимую ясность, ибо не сомневался в одном: он был приближён, и основательно, к ныне забытой нами цивилизации. Старая, коротко говоря крепость, реставрации не подлежащая.

                Словно в кино мелькали кадры из жизни Пажеского корпуса, офицерских собраний, столичных и провинциальных гостиных, где в вихре вальса кружились, в объятиях гусар и кавалергардов,  девушки, ищущие женихов, или таковых заарканившие, и дамы, потерявшие всё, что можно потерять, и нашедшие то, что повезло найти. ... Едва разговор зашёл о женщинах, старика понесло, как щепку в море. Он ожил. Мутные, как промышленные стоки, глаза просветлели, обретя осмысленное выражение, а губы старательно выговаривали смазанные, утратившее фонетическое первородство, слова.

                – О, женщины! – кряхтит этот развалившийся броненосец, дымя последней, к тому же перекошенной трубой. – Совершенно невероятные существа. Одна... извольте видеть... жена командира нашего полка... мы стрелялись...

                – Бог с ними, женщинами, – успокаиваю сексуально озабоченного соседа, – они приходят и уходят, а пища из духовки остаётся. Не припомните, кстати, как развлекались в ваше счастливое время едой?

                Ценою многих усилий, не впустую потраченных, до него доходит, наконец, мой интерес, совпадающий, повидимому, с  возможностями его памяти.  Он неестественно оживляется, лицо багровеет, глаза вываливаются из глубоких, как дно заброшенного озера, орбит, кашель сотрясает тело, как землетрясение пустыню, постепенно уступая потоку сознания, из коего предстояло выловить крупицы здравого смысла, придав им форму, удобную для восприятия. Итак, вот его рассказ в переводе с малопонятного на общедоступный.

                – Едали мы, батюшка, едали, – соглашается сосед. – Скрывать не стану, ели и едали, кушали и вкушали. Для того, можно сказать, и жили. Повоюешь, попьёшь, поешь — и к женщинам.

                – А поконкретней, – тормошу его. – Только о еде, без всяких женщин. Что именно, когда и сколько?

                – Без женщин, никогда... Как можно? Без них и аппетит не тот. А едали разное / он делает широкий жест, с каким хлебосольный хозяин приглашает гостей к столу /. Блинчики, будем говорить, с икорочкой. Сыр пармезан. Уха стерляжья. Расстегайчики. У Тестова, не в пример другим, особенно замечательные. Паштеты рыбные. Устрицы. Пирожки Филиппова с мясом, капустой и яблоками. Котлеты валлеруа...

                «Разве возможно в такое поверить? – думалось мне. – Не иначе, старикан сбрендил. А, может, и вправду на свадьбе хозяйской дочери станут подавать эти самые валлеруа? Но меня там не будет, даже на репетиции. А мне бы сейчас хоть бы косточку, чтобы не совсем голая, как девица из стриптиза, а с мясным запашком».

                А старик не унимался. Позже я понял, такое бывает: мы пожираем воспоминания и воспоминания насыщают нас.

                – А уж как я на ушицу был лаком! – он мечтательно зажмуривается, и протяжный, словно ветер в трубе, вздох, разносится по десятиметровому пространству. – Из судачка, знаете ли! Глаз, настоящий глаз с радужной оболочкой и зрачком плавает в бульоне и глядит на тебя, как на лучшего друга. Это, сударь мой, не еда, а сплошное художество. В полном смысле этого благородного слова. Краски, краски, краски кругом, а посредине  — музыка сфер.

                Я заглядываю соседу в рот, словно в нём склад, где припасы эти громоздятся в ожидании потребителя, и откровенный мой интерес действует на угасающие старческие эмоции, как аплодисменты на актёра, рождая почти с осязаемой конкретностью всё новые и новые образы.

                – А выпито кого-чего, это, сударь мой, никакой арифметикой не сочтёшь: зубровка, зверобой, спотыкачи, рябиновки, малиновки и хереса, мадера, портвейны, шампани, хоть последними назвал, а первейшими должны быть в нашем списке, а ежели, к примеру, коньяк, то не иначе, как от Шустова. Но водочка... водочка преобладала. Такой, как пензенская «Углёвка», заводчиком коей числился Мейерхольд-папа, чей сынок ныне у вас, театралов, за бога почитается, пить ни мне, ни тебе уже не придётся. Даже у Петьки Смирнова такой не было. Даже «вдовья слеза», как в Москве величалась коньюктура вдовы Поповой, хотя и превосходила смирновскую, но «Углёвке» даже в двоюродные племяшки не годилась. А уж под такое, чего только не подадут, всё в радость: селёдушка, сёмга-балычок, тёшка-холодец, осетрина на блюде. Мясо жареное, парное, холодное. И молодой жеребёночек, особенно, когда в пельменях. Жеребятинка замораживается, строгается ножом, лучку, перчика, соли, а сырые пельмени опять замораживаются, и мороженные — в кипяток. И вырезку бы не забыть. Кстати, по поводу вырезки существовал некий анекдотец, вычитанный мною из французской книженции, будто для вкуса кладётся оная на спину  несъеденной лошадки, эдак суток на трое, чтобы всё под седлом... Попреет, просолится лошадиным потом, а уж после перчиком её и прямёхонько в разлюбезный живот. Прости и помилуй мя, Господи, за помыслы греховные и потому неуместные.

                И тут уже ничего не слышу и не замечаю, потому что весь в слезах, как невеста в кисее. Таким и предстал спустя полгода перед зрителями: лежал, держась за живот, мысленно пропуская через себя стариковы россказни. И, по мере припоминания, росло во мне возмущение свадебным пирогом, которым угощались артисты в ролях заправских угнетателей. И у меня это выглядело так убедительно, что критика, не привыкшая обращать внимание на театральных букашек, только о том и кричала, что я один оправдал в глазах общественности революцию, ради таких, как я, совершённую.

                После этого я уже не так голодал, поскольку в зарплате мне прибавили, но роль, и на неё похожие, осталась моей единственной «песней песней» на театральных подмостках. Ибо Максим Максимович был твёрдо убеждён и убедил меня: никакую другую мне не осилить, что подорвёт тем самым с таким трудом завоёванный мной авторитет и, что самое печальное, театра. Но у меня в планах, успокаивал он, инсценировка романа Кнута Гамсуна «Голод». Я его все-таки прочитал и уверен, что там ты себя покажешь.

                Однако, столь долго лелеемый замысел так и не осуществился, из-за ареста замыслившего.

                Борис Иоселевич 

РАССКАЗЫ ИЗ НАПЁРСТКА - 27

РАССКАЗЫ ИЗ НАПЕРСТКА – 27

О ТОМ, ЧТО НЕ СЛУЧИЛОСЬ


То, что случилось, не исправить. Поэтому я о том, что не случилось.


А не случилось вот чего: свадьбы. Случиться она должна была ещё в прошлогоднем июне, но жених на случку не явился даже письмом. Моё сердце на этой почве такое претерпело, что никакой дочери не пожелаешь.  Мы с женой не для того её поили-кормили, чтобы всякий прохиндей брезговал. А потому я не о том, что случилось, но уже не исправить, а о том, чего не случилось.


Хотя я ему гаду / это о женихе / за беременность столько целковых обещал, что хватило бы на десять абортов. Но натаскать его на Соню, дочку мою, так и не случилось. На выданную авансом сумму он привёл себя в такое состояние, что о случке можно было говорить, как о насмешке.


Дочка, понятно, не выдержала такого позора, и теперь каждые брюки кажутся ей суженными. Так что за платье не удержать, выскользнет и всё тут. Но я не о том, что случилось, а о том, что не случилось. Вам не случилось видеть мою дочку?


ДО ФЕНИ


С женою  я обычно отмечаю день нашей свадьбы, а с Феней, любовницей, юбилей нашего прелюбодеяния. Пятый, стало быть.


Привыкли. Притерпелись. Собираемся втроём, чтобы веселей. Сначала женщины вялые, но после третьей рюмки — хоть подмогу вызывай. В этом случае, их любимое занятие — меня задирать. И то им не так, и это не годится. Я, хоть и привычный, а злюсь. «Поищите, – отбрыкиваюсь, – такого, чтобы знал и другие способы».


А на следующий день предупреждаю Колю, Фениного супруга, чтобы в оба глядел. Бабы совсем с рельс съехали. Неизвестно, куда их ещё поведет.


Коля — любовник моей жены Нюрки. С тех пор, как мне стало об этом известно, и вовсе успокоился. Потому что он импотент ещё прежде меня.


ЭПИЗОД ИЗ ЖИЗНИ ХУДОЖНИКОВ СЛОВА


Жизнь наша эпизодична в том смысле, что состоит из эпизодов, как роман. Поэтому каждая жизнь — роман, тогда как далеко не всякий роман — жизнь. И потому, когда вам предлагают рассказать о себе, это равносильно тому, если бы предложили написать художественное произведение, будто вы не Культяпкин какой-нибудь, а Бальзак или, например, Толстой.


Как всякий уважающий себя автор, вы вправе откликнуться на просьбу, равно, как и ответить гордым отказом, дескать, ни к чему слава Гомера такой гомерической личности, как я.


Но чаще всего никто не о чем просить вас не намерен, а вам самому не терпится поведать о себе или, говоря профессионально, излиться в самовыражении. И тогда обращаетесь к кому-нибудь, даже незнакомому, и таинственно, словно посвящаете в тайну вклада Монте-Кристо, сообщаете:


– У нас с Марьей Ивановной, не далее, как вчера, случилось нечто такое, о чём в приличном обществе, да ещё в мужском, говорить не принято. Отличная, скажу вам, бабёшка. Каждая деталь на ней, мужику как орден. Беда только, строптива не по сезону. Голыми руками не взять.


Слушатель уставится на вас с удивлением, а разве это не доказательство вашего мастерства. И вы удаляетесь независимо, как человек, сотворивший то, что требовалось сотворить, но пока ещё не получивший то, что требовалось получить.


ОШИБОЧКА


– Доктор...

– Входите!

– Доктор...

– Присядьте!

– Доктор...

– Раздевайтесь!

– Доктор...

– Ложитесь!

– Доктор...

– Идите домой и ни о чём не беспокойтесь. У вас будет ребенок.

– У меня четверо, доктор. И я надеялась, что вы...

– Вот. значит, как... В нашей профессии не без ошибок. Тогда вам действительно необходим доктор, а я всего лишь брат милосердия.


ПРЕДЛОЖЕНИЕ


Нина сделала предложение Саше. Саша подумал и отказался.


Тогда Нина сделала предложение Пете. Петя отказался, не задумываясь.


Когда же Нина сделала предложение Коле, совестливый парень сказал своим дружкам: «Неловко как-то получается, ребята. Нина делает нам предложения, а мы ей ничего. Подумает, что мы жлобы».


Мучимые угрызениями совести, Саша, Петя и Коля, предложили Нине, но, растерявшись от радостной неожиданности, она отказалась.


 ПОРНОШОК


Двое молодых людей делятся впечатлениями после просмотра в интернете очередной порнушки.


– Вот это мужик так мужик! – восхищается тот, что младше. – Ничего не скажешь: сначала — одну, потом — другую, после —  тре...


– Много ты понимаешь, сопляк, – обрывает его тот, что постарше. – Я видел недавно, как трое одну... Выдохлись, языки набок, умоляют отпустить, а она ни в какую. Направила на них пистолет и говорит так нежно и ласково, что слушал бы и слушал: «Шаг в сторону — считается побег. Стреляю без предупреждения».

– А что они?

– Не знаю, показ кончился. Но был бы я с ними, недолго бы думал, что выбрать.

Борис Иоселевич

ЛЮБИТЕ ЛИ ВЫ ТЕАТР?

ЛЮБИТЕ ЛИ ВЫ ТЕАТР?


В городской опере давали «Аиду». Партию Амнерис пел мужчина с женским голосом. Народ валил в театр, как на открытие универмага. Неудивительно, что билеты продавались с рук по цене кроссовок «Адидас». Руководство и депутатский корпус заняли места задолго до начала и сидели неподвижно, словно опасаясь спугнуть хотя бы звук, без которого не достигалась бы ПОРНОнота впечатления.


Разговоры в зале крутились главным образом вокруг предстоящего зрелища.


– Я слышала, – размышляла вслух дама в кружевах и открытой, как буфетная стойка, грудью, – что у композитора это одна из лучших опер. Прежде мне доводилось слышать лишь некоторые из его произведений, например, «Миллион алых роз», и очень надеюсь, что в новой своей вещи он не сдаст завоёванных позиций.

– Вот вы заговорили о надежде, – вмешался в разговор зритель с белой розой в петлице красного пиджака, – а, между тем, надежды далеко не всегда оправдываются. Недавно дёрнул меня чёрт пойти на эротический спектакль...

– Неужели не понравилось?

– А кому понравится за такие деньги?

– Но согласитесь, – дама в кружевах глядела на любителя эротики с большим, чем прежде, вниманием, – мужчина в женском обличии — зрелище куда более волнительное, чем женщина — в собственном. Однажды мне доводилось быть свидетельницей такого превращения, правда, не в театре, но с артистами, что ещё пикантней. Так не поверите / она томно склонилась к уху собеседника, отчего её бюст предстал перед взором любопытствующих, словно с высоты птичьего полёта /, случился такой переполох, что вынуждены были вмешаться власти.

– Неужели?

– Мне понятно ваше удивление, но таковы театральные нравы. В молодости я тоже мечтала о сцене, но после того, как режиссёр несколько раз заставлял меня репетировать по ночам, но так и не дал обещанной роли, с мечтой пришлось расстаться.

– Но ведь нас могут и обмануть, – настаивала белая, в красном пиджаке, роза. – А что если певунчик и не мужик вовсе?

– А кто, по-вашему? – насторожились кружева.

– Мало ли... Гермафродит или, того хуже, обыкновенная бабенка, соответствующим образом замаскированная.

– Нет, нет, – отчаянно запротестовала дама, словно отгоняя от себя возможные подозрения. – Власти не допустят ничего похожего, особенно после того, как облапошили нас на финансовых пирамидах.

– Меня успокаивает то обстоятельство, что в мировой культуре уже бывали подобные прецеденты, – вставил свои пять копеек, до сих пор молчавший джентльмен из пятого ряда. – Перед тем, как купить билет, я отправился в библиотеку и попросил помочь мне разобраться с энциклопедией. Так вот, в ней утверждается, что такого рода перевоплощения не в диковинку. В Японии имеется даже специальный театр / заглядывает в приготовленную бумажку / под названием «Кабуки».

– Думаю, он тоже будет на каблуках, – предположили кружева. – Я слыхала, правда, не в библиотеке, но роль, в самом деле, существовала в истории и была порядочная шлюха. Их называли в народе «дамы с камелиями» из-за пристрастия к этим цветам. А каблуки, наверное, для того, чтобы заметили в толпе.


Постепенно в спор включалось всё больше зрителей. Возникла дискуссия. Мнения разделились. Часть спорящих видела в происходящем исключительно экзотику, столь редкую в нашем быту. Другие склонялись к тому, что предстоящее действо, не что иное, как опыт практического применения ныне подзабытой теории «искусства для искусства», когда, ради достижения поставленной цели, разрешено всё, чего не успели запретить.


Началась увертюра. Зрители завизжали, как дети в цирке. Однако, по мере развития действия, шум утих и возобновился снова лишь с появлением Амнерис. Спрашивали друг друга: «Так кто же, чёрт побери, поёт, мужик или баба»? Некоторые отшучивались: «баобаб», но основная масса была настроена агрессивно. В пользу того, что произошёл подлог, свидетельствовало, по мнению распоясавшихся критиканов, поведение исполнителя/исполнительницы? /. Такая женщина не могла быть мужчиной, а если это был мужчина, то не мог быть женщиной.


Но нашлись / и довольно убедительные / свидетельства противоположного свойства. Аида и Амнерис, не обращая внимания на несчастного Радамеса, вели себя не так, как положено порядочным женщинам хоть по сюжету, хоть по жизни, стараясь использовать любую возможность, чтобы заключить друг дружку в объятия.


В зале случился шум, постепенно усиливающийся. Одни кричали: «обман, верните наши деньги!» Другие возмущались: «А вы думали цирк на проволоке? Не мешайте наслаждаться»! В начальственной ложе тоже произошёл раскол. Мэр с прихлебателями ушёл, депутаты, не желая огорчать спонсоров, остались. Поползли слухи о коррупции. Вспомнили,  что до выборов осталось всего ничего, и, значит, каждая власть работала на свой имидж.


Послали за директором театра. Тот не шел, ссылаясь на запрет передвигаться по залу вовремя спектакля. Ему пригрозили: «Иди, сука! Мебель переломаем»! После чего он, конечно, был вынужден.


Скандал вспыхнул после того, как безжизненное тело директора увезла неотложка. Националисты и патриоты собрались на театральной площади. Не сразу разобравшись, взяли под защиту национальную культуру в лице директора, но когда выяснилось, что он еврей, стали кричать, что масоны и сионисты сознательно насаждают в народе древнеегипетские страсти, дабы лишить его родной культуры и языка.


Попытки вызвать милицию и внутренние войска, не увенчались. Войска утверждали, что их дело стрелять, а не разбираться, и потому ждут приказа. Милиция отговорилась нехваткой кадров и низкими зарплатами. Вот когда нас переименуют в полицию, тогда другое дело.


В последующие дни спектакли играли под открытым небом, чтобы уберечь театр от нашествия вандалов. После каждого спектакля исполнителя роли Амнерис заставляли наглядно доказывать его мужскую принадлежность, отчего многие зрительницы, внезапно вспыхнувшие любовью к оперному искусству, впадали в истерическое состояние, вывести из которого не удавалось даже мужьям. Девушек спасало снотворное. Но, как бы там ни было, и что бы по этому поводу не говорили недоброжелатели, но любовь к классическому искусству сделалась повальной. С этих пор приезжие рок-группы ждало полное финансовое фиаско. Зато звёзды оперы чувствовали себя как дома, и ни одно мало-мальски значимое событие не происходило без их участия, пример чему последняя президентская кампания...

Борис Иоселевич

ДЕВУШКА И СМЕРЧ

ДЕВУШКА  И СМЕРЧ

/пьеса из прошлого и о прошлом/


... снились ей какие-то демоны, а потом явился Вельзевул,
 но она была в одном исподнем, и он застеснялся.

А. П. Чехов  «Из записных книжек»



Театр представляет собой  19-й век во всём его привычном разнообразии: тропинки, идущие неоткуда и ведущие в никуда, пруд, заросший ивняком, как паутиной, и склонившаяся над прудом, подобно известной башне, беседка. В беседке ОН и ОНА.  Ему больше сорока, ей меньше восемнадцати. Он напоминает отмывшегося грешника, она — ангела с неопалёнными крылышками. Чтобы понятно было о чём речь, скажу: Бога нет, но, как всегда рядом дьявол. Издалёка доносится музыка, и ОН пользуется этим, чтобы начать разговор.


ОН. Хорошо играют черти! Это, между прочим, военный оркестр, а не какие-то консерваторские чухры-мухры.

ОНА. Вы любите музыку?

ОН. Не то, чтобы люблю, но уважаю.

ОНА /после паузы/. А женщин?

ОН. Люблю. Особенно девушек.

ОНА  / преодолев смущение /. И как эта любовь у вас выражается?

ОН. Выражается? Простите, но я не выражаюсь, а говорю, что думаю.

ОНА. Даже дамам?

ОН. Им тем более. Девушка не всё поймёт, потому как воспитание домашнее, а дама...

/молчит/

ОНА /нетерпеливо/. Дама что?

ОН.  Дама ничего. Понимает без слов.

ОНА. Тогда скажите...

ОН. Чего изволите?

ОНА. Что вы думаете обо мне?

ОН  /смутившись/. Девушке такое... Как можно?

ОНА. Но ведь думаете?

ОН. Всенепременно. С утра до вечера, а иногда и ночью.

ОНА. А ночью зачем?

ОН. Чтобы быстрее прошла.

ОНА  /топнув ножкой/. Скажите или нет?

ОН  /подумав/. Нет-с, не смею.

ОНА /нетерпеливо/. Но почему, однако?

ОН. Потому, как девушка...

ОНА. Но если не скажите, как я узнаю?

ОН. Догадайтесь.

ОНА. Давно догадалась, но вы должны подтвердить.

ОН. Нельзя. Такое нельзя!

ОНА. Плохое?

ОН. Как можно-с! Но то, что хорошо мысленно, на словах выглядит... щепетильно. А потому даме, тем более девушке, ничего или пускай идёт к чёрту.

ОНА. О!!

ОН. Испугались? И это притом, что я молчу. А ежели б заговорил?

ОНА. Какие вы, мужчины, странные ... и интересные.

ОН /самодовольно/ Я не мужчина.

ОНА /поражена/. Не может быть! /внимательно оглядывает его/. Я ничего такого не заметила.

ОН. Это внешне-с, в видах общественного приличия вынужден соблюдать мужскую диспозицию. Понимаете?

ОНА. Нет, но очень интересно /догадываясь/.  Стало быть, вы вурдалак?

ОН. В некотором смысле.

ОНА. Я растеряна. Смущена. Я в приятной панике. Никогда ещё... Однажды, правда, но даже тогда не то...

ОН /декламирует/.  Постель была расстелена, и ты была растеряна.

ОНА. Вы что-то сказали?

ОН. Позвольте мне быть откровенным. Кого вы предпочитаете, того, кто портит вам кровь, или того, кто пьёт?

ОНА. Я на распутье. Ведь для того, чтобы понять, надо сравнить. Я согласна.

ОН. Вы о чём?

ОНА. Любой способ хорош, кроме скучного. Делайте своё вурдалачье дело.

ОН/ размышляет/. Сам себя загнал в ловушку. Теперь, когда выясниться, что я не тот, за кого себя выдаю, эта невинница заставит меня быть тем, за кого принимает.

Обнимаются.

ОНА. Вурдалак, вы когда-нибудь любили по-настоящему?

ОН. Не только любил, но даже ёб-с.

КОНЕЦ

Борис  Иоселевич

НАШ ЧЕЛОВЕК НА БОГЕМАХ

НАШ ЧЕЛОВЕК НА БОГЕМАХ – 4


ИЗ КНИГИ: «ДНИ И НОЧИ СЕРЖАНТА БУМБЕРСА»


ДИАЛЕКТИКА


Ей было не больше тридцати, а если и больше, всё равно для своих лет выглядела замечательно, доказательство чему раскрытый от удивления рот сержанта Бумберса: рот, изрыгающий столько непристойностей одновременно, что никакой женщине и не снилось, ибо сам сержант ничуть не сомневался, что снится женщинам постоянно. По поводу чего среди сослуживцев в ходу был анекдот, не совсем, впрочем, достоверный, как вообще анекдоты, что, чем чаще женщины во сне отдаются сержанту, тем реже случается подобное наяву.


Разговоры эти не были для Бумберса тайной, и он терпеливо ждал случая, чтобы их прекратить. Для этого годились два варианта: самому стать начальником и распорядиться с болтунами, или делом доказать, что клевета не липнет к вороту его служебного мундира. И вот, нюхом учуяв такую возможность, он пошёл не прямо на незнакомку, а перебежал на противоположную сторону, обрамлённую, выстроившимися в ряд, словно девицы в кордебалете, любимом его зрелище, покрытыми белой пеной цветения, каштановыми деревьями, и, снова перейдя на прежнюю сторону, двинулся навстречу предмету своего неожиданного интереса, лихорадочно подыскивая повод для возможного с нею разговора.


Незнакомка приближалась — повод отдалялся. Но тут на помощь сержанту пришла, не раз выручавшая его сообразительность. Неожиданно остановившись перед женщиной так, что она по инерции уткнулась ему в грудь / приём проверенный им при задержании преступников /, сержант заученно произнёс:


– Полиция! Вы задержаны.

– Я? – незнакомка лукаво подняла на сержанта глаза, каких и во сне не увидишь в нерабочее время, и так тихо, что сержант скорее угадал, чем услышал её вопрос, поинтересовалась:


– На каком основании?

– Я сержант Бумберс, и этим всё сказано. Моё имя вам о чём-то говорит?

– Пока ни о чём. – Мысль, что есть люди, не подозревающие об его существовании, показалась ему невыносимой и окажись на месте незнакомки кто-то другой, тому бы не поздоровилось. А женщина, видимо не осознавая сложности своего положения, ещё раз повторила: – Ни о чём.

– Этого вполне достаточно, чтобы вас задержать и доставить в ближайший полицейский участок. Там вы узнаете меня поближе.

– Послушайте, сержант, или как вас там, – сказала незнакомка, так сильно побледнев, что Бумберс не смог этого не заметить. А, заметив, тотчас поставил себе в заслугу. – Может быть, для близкого знакомства, мы с вами изберём другой маршрут?

– А чем вам не нравится тот, что предлагаю я?

– Он тоже не плох, но там, наверняка, будет ещё много других сержантов, и мы не сможем разойтись с вами полюбовно.

– Полюбовно, это как? – поинтересовался сержант, сдерживая распирающий его восторг, но принуждая себя не доверять очевидному: его сны сбывали прямо посреди весенней лондонской улицы.

– О, сержант... – белизна её щёк исчезла под пунцовой нашлёпкой румянца. – Неужели вы способны заставить женщину объяснять вам элементарные вещи?

– Не такие уж элементарные, коль скоро мне не понятны.

– Хорошо... Хорошо... Пойдёмте куда-нибудь...

– Куда именно?

– Туда, где сможем побыть вдвоём... / «Сбывается, сбывается»! – ликовал сержант /. Побеседуем. Страсть, как люблю беседовать с умными мужчинами.

– И у вас такое местечко припасено? – никогда прежде не чувствовал сержант такой уверенности в себе, как в эту минуту.

– Если очень поискать...

– Тогда ищите. – И он пошёл рядом с ней, так что со стороны никому бы не пришло в голову, что эти двое преследователь и преследуемая, в не обычные знакомые или любовники.

– Скажите, сержант, поинтересовалась незнакомка, почему в толпе выбрали именно меня?

– А кого же ещё? Такие, как вы мне нравятся.

– Какие такие?


Тонкий знаток женской психологии, сержант понял, что она напрашивается на комплимент, и, как подобает мужчине, решил не отказывать ей в такой малости. Красотка явно нуждалась в доказательствах, что полиция умеет обращаться не только с преступниками.


– Таких, которых приятно допрашивать.

– Допрашивать? Вы намерены меня допрашивать? Опомнитесь, сержант. Женщину можно упросить. Если повезёт, просто попросить.

– Это зависит от того, как будете себя вести.

– Постараюсь быть умницей.

– Отлично сказано! – давненько сержант не испытывал такого удовлетворения, как в эту минуту. – Это в ваших интересах.


Так восторгаясь собой и мило беседуя с дамой, сержант не заметил, как очутился внутри старого, с прогнившими лестницами, здания.


– Похоже на бандитский притон, – пробурчал он, стараясь не выдавать невесть откуда взявшегося волнения. Женщина в ответ засмеялась, открыла дверь, прежде им незамеченную, а когда вошёл вслед за нею / так, во всяком случае, ему показалось /, вступил во мрак и сырость странного помещения.


Некоторое время он стоял молча, полагая, что женщина зажжет хотя бы свет, но поскольку она не отзывалась, не выдержал: «Если это шутка, со мной она не пройдёт». И снова ничего, кроме усиленного пустотой собственного голоса, не услышал. Происходящее, ещё не внушая больших опасений, но настораживая, не понравилось сержанту. И ради собственного успокоения он разразился монологом уместным разве что в участке, где с удовольствием слушаешь самого себя, но никак не в богом забытом месте, где, как он начал догадываться, его могут подстерегать не столько неприятности, сколько опасности.


Непроизвольно потянувшись к кобуре, он к ужасу своему не обнаружил табельного оружия. И тогда сорвался, закричав во враждебное пространство такие угрозы, от которых бледнели видавшие виды подозреваемые. Но даже после этого, незнакомка не повалилась к его ногам, и тогда сержант осознал, что в тёмном незнакомом месте он не так страшен, как освещенный настольной лампой во время допроса.


Положение выглядело пиковым, и лучшее, что можно было сделать, попытаться выбраться из него. Раз уж не удалось уберечь честь и достоинство, то сохранить жизнь он просто обязан. Сержант привычно выругался и, подбодрив себя таким образом, стал наощупь пробираться к предполагаемому выходу, но в какую бы сторону не сворачивал, повсюду натыкался на холодные, липкие стены.


Всё это выглядело странно, очень странно, а странности, как известно, не поддаются логике, даже такой изощрённой, как полицейская. Сержант  с непреложной ясностью понял, что удача окончательно и бесповоротно покинула его. А это означало,  спасительный выход, если таковой и существовал, без помощи со стороны не будет им найден.


Когда, сутки спустя, его нашли поднятые по тревоги коллеги, он сидел на грязном полу, разговаривая сам с собой, а, увидав знакомые лица, радостно протянул к ним руки и заплакал, как плачут, случайно потерявшиеся, но вскоре найденные, дети. Выслушав его объяснения, начальство тем охотнее ему поверило, ибо не дать прессе повода прибегнуть к столь излюбленным ею обобщениям, являлось главной, в данный конкретный момент, задачей. А для большей убедительности представило сержанта Бумберса к ордену «За заслуги перед полицией» и перевело в отдел борьбы с неорганизованной преступностью, справедливо полагая, что там, где ничего доказать нельзя, будет меньше бросаться в глаза, а, значит, вскоре забудется не только происшедшее с ним, но и он сам.


Прошёл год. Сержант Бумберс сидел на табурете в полицейском участке, плевал в потолок и расслабленно мечтал о тех временах, когда преступность была в полном разгаре, и в нём нуждались больше, чем сейчас.


Сейчас он никому, кроме самого себя, не был нужен. Его прямой начальник лейтенант Френк Пауэлл / сопляк и лизоблюд, по мнению подчинённого /, взгромоздив ноги на стол, курил сигару, конфискованную у задержанного сутенёра, и листал порнографический журнал, забытый недавно отпущенной проституткой. Журнал был заграничный, украинский, но, сколько оба ни напрягали память, ничего припомнить об этой стране не смогли. И решили, что находится где-нибудь за полярным кругом. Но и об этом круге понятия у них были самые размытые, и то немногое, что было известно, почерпнули из реплики майора Девиса, сказавшего им обоим по какому-то, тотчас же ими забытому, поводу: «Таких придурков не встретишь и за Полярным кругом».


– Да-с, – произнёс лейтенант Пауэлл, – живут же люди.

– А мне всё равно, – думая о своём, отреагировал сержант Бумберс.

– В каком смысле? – усомнился лейтенант.

– А в том, что лично мне без разницы, живут они или нет, мёртвые или живые. – И подумав, добавил: – Зачем и почему.

– Плохо рассуждаешь, сержант, – насупился лейтенант, не отрываясь от чтива. – Такие рассуждения полицейскому не к лицу. Нашей отрасли без народа нельзя. Не будь его, кого бы мы задерживали по подозрению в соучастии? Это, сержант, штука тонкая... Диалектическая!

– Какая, какая? – сержант не терпел непонятных слов и выражений.

– Да я не про вас, – успокоил его лейтенант, дымя сигарой. – Тут про запорожца какого-то прочитал. Живёт где-то за Дунаем. Так баб у него целый ворох. Штук двести, а может и триста. Самому не сосчитать. Ты бы смог со столькими зараз?

– Будь они у меня на подозрении, может и смог бы. Не только триста, а сколько прикажут. Я на допросах зверею. А «за так» я даже свою Анджелику не трахаю. Хватит  с неё и того, что конфискует всю зарплату до шиллинга.

Перевёл с иностранного Борис Иоселевич

ЭРОРИТМЫ - 7

ЭРОРИТМЫ -7


СТАРАЯ,  СТАРАЯ  СКАЗКА


Из года в год,
А то и чаще,  
У синих гор,
В зелёной чаще,
По тропке узкой
Стремились радо
Девицы скопом,
Что жили рядом.


Всему виною  
Был Микки-Маус,  
Не признававший
В сношеньях пауз.  
Не потому ли
Ходили слухи,
Что девы сами
Давались в руки.  


И многоликий  
И хваткий Микки,
Сношал подряд всех,
Мужьям их в пику.  


Не потому ли  
Стал Микки сказкой,
Что делал это  
Под чёрной маской.  


И хоть торчали  
Наружу уши,  
Никто нахала  
Не обнаружил.  


КАССОВЫЙ  РАСКЛАД  


У Прокопия черта
/ а таких в нём дочерта!/
Худшая из всех возможных:
Он в любви неосторожен.


Как увидит, сразу в лоб:  
«Я тебя, красотка, воб»!  
Та не против, чтобы… воб!  
Но не сразу и не в лоб.  


Есть заветные места,
Вход в них сложен неспроста.
Попадаешь в лабиринт:
Коли люб, то путь открыт.  


А не люб, ответ простой:  
«Обречён ты на простой.  
Правда, можешь суммою
Изменить, что думаю.


От того, какая сумма,
Я с ума сойду от ЦУМа.
Если сумма так себе,  
Извини, кум, не тебе».

 
 
И таких находок масса.  
Вход один. Но — слева — касса.


ФИЗИКА  НАСЛАЖДЕНИЯ  


Коль скоро скользишь ты
По мокрому настилу,  
Не ешь пастилу —
Заботься о пластике.


Пусть тело твоё
В своём мощном стремлении,
Несётся туда,  
Где оно с сотворения  
Уже пребывало
Сверяясь с законом,
Придуманном физиком и острословом.


Был этот физик  
Учёным сверх меры,  
Был женский мысик  
Замечен им первым.
Глаз свой он вперил в него —
С той поры женские мысики  
Ему вредны.  


Ревнует наука его,
А пол слабый  
Не знает удержу,  
Как острая сабля.


Растерзан на части,
Располосован,
По разным отсекам
Судьбой расфасован.


Но в тех же отсеках,  
Где он пребывает,  
Женские мысики  
Не убывают.  



ПОСЛЕДНИЕ  РАДОСТИ


Ах, какая родинка!  
Ах, какая попочка!
Мне бы в щёлку углядеть,
Вход, подобный кнопочке.


Срамница-пронырочка,  
Скромница-диверсия,
Подпустила нынче ты
Не меня к отверстию.  


Но я не в претензии,
Что не мной обратана.
Укреплюсь надеждою
Для меня обратною.  

Борис  Иоселевич 

ЕВРЕЙСКИЕ ШТУЧКИ

ЕВРЕЙСКИЕ  ШТУЧКИ


НЕ УМУ,  ТАК СЕРДЦУ


Утверждение, что евреи страшно воинственный народ, сделалось едва ли не общепринятым. Дескать, чуть - что не по ним, хватаются за свои «обрезы». Их, дескать, мацой не корми, позволь только побряцать оружием массового рождения.


Но то, что для евреев благодать, для остальных — смерти подобно. Не потому ли парни и мужчины всей земли с опаской косятся на неконвенциональное оружие? Чего не скажешь о девушках и женщинах. Девушки мечтательно закатывают глаза, женщины понимающе улыбаются…


Воистину, сердце уму не товарищ.



МЕЖНАЦИОНАЛЬНЫЙ  КОНФЛИКТ


– Вы Рабиновича знаете?

– Ивана? Кто же его не знает!  

– А Цилю?

– Сидоркину? Ещё бы!  

– Тогда слушайте новость: они решили пожениться!  

– Бог в помощь. Хорошая будет пара.  

– Какая же они пара, когда он — Иван, а она — Циля?  


– Но ведь он Рабинович.

– По-вашему, брак Сидоркиной и Рабиновича снимает конфликт?  


НАЦИОНАЛЬНЫЙ  ПАРОЛЬ  


В отличие от других национальностей, принадлежность к еврейству всегда считалась доказательством от противного.  

Видимо потому, что противно было доказывать.

Вопрос звучал примерно так: «Вы еврей или у вас интеллигентное лицо»?

На родине предков, как оказалось, интеллигентность не служит признаком национального отличия. В государстве набитом евреями, как подсолнух семечками, в национальном вопросе стараются избегать лирики и сопутствующей ей приблизительности, сделав козлом отпущения ребро Адама. В силу чего Абрам Абрамович Абрамович, по молодому недомыслию предпочёвший гойку скромной еврейской девушке, на веки вечные лишает своё потомство раввинатского благословения и синагогального гостеприимства. Чёрт знает, какая моча стукнула в пах Абрамовича, но с той поры светлой памяти «пятый пунктик» советского законодательства в переложении на иврит звучит примерно так:
 
– Вы еврей ги-юре или де-факто?  


ПРИМЕТА  ВРЕМЕНИ  


ОВИР. Терпеливая очередь. Появляется неизвестный, по виду которого не догадаться о его доброй душе и тёмных мыслях.
;

– Граждане, – интересуется неизвестный, – евреи среди вас имеются?  /Молчание/. А крымские татары? /Та же  реакция/. А турки-месхетинцы? /Злобное шипение/. А греки-киприоты? /Иди, сам знаешь куда/! Эх ты, глупый народ, – сокрушается неизвестный, – разве я из простого любопытства? Для твоей же пользы стараюсь. У меня примета верная: коль скоро этих национальностей в очереди не наблюдается, значит, и выпускать никого не будут.

Борис  Иоселевич

НАБЛЮДИЗМЫ С ПОЛИТИЧЕСКИМИ ОТКЛОНЕНИЯМИ

НАБЛЮДИЗМЫ

С ПОЛИТИЧЕСКИМИ ОТКЛОНЕНИЯМ

Политическая жизнь строится по чётким согласованным законам: для одних — это комедия масок, для других — драма на охоте за жизненными благами, для третьих — оптимистическая трагедия.

Или мы не понимаем того, что видим, или видим то, чего не понимаем.

Мы как бы существуем внутри вестерна: мужчины чувствуют себя убитыми, женщины — изнасилованными, дети  — брошенными.

Знать бы сначала, во что это выльется потом, мы бы потом не корили себя за то, что натворили сначала.

Все мы в дерьме, но некоторые — заслуженно.

Морщины на лике страны оставляет не время, а временщики.

Если народ хочет, чтобы к нему прислушивались политики, он должен научиться говорить комплименты.

Как часто тупая самонадеянность выдаёт себя за политическую благонадёжность.

Давайте дружить разрушенными домами, боевыми ученьями, военными базами, миФотворческими  силами, отрядами специального назначения, государственными переворотами.

Политику не обязательно быть умным, но следует браться только за то, что ему по уму.

Когда граждане одной страны воюют на территории другой, означать это может только одно: там они чувствуют себя в большей безопасности, чем дома.

Меню встреч на высшем уровне: завтрак — кофе по–ближневосточному, обед — гуляш  по-балкански, ужин — плов  по-азиатски.

Наше  оставим себе, ваше возьмём под контроль, ихнее  — сделаем предметом справедливых переговоров.

Что у первой власти на уме, у второй — за пазухой закона, у третьей — в лабиринтах уголовного кодекса, у четвертой — на языке.

На передовой свобода слова допускается по той же причине, по которой за приговорёнными  к смерти остаётся последнее слово.

Чтобы понять, о чём говорит политик, нужно слушать не его, а комментаторов.

Существует лишь одна вещь в политике невозможная: думать, что в политике существует невозможное.

Группа захвата… политической власти.

Только виртуоз лицемерия способен произвести впечатление честного политика.

Судьба мира строится по методу Создателя: прекрасный замысел при неудачном исполнении.

Для слишком многих ближневосточный тупик — единственное место, где можно напомнить о своём существовании.

Никакому учёту не поддаётся урон, наносимый обществу тем, что сотни, тысячи умных, талантливых, смелых молодых людей, ушедших в политику, никогда больше не вернутся к честной жизни.

Если в бочку политического дерьма добавить толику яда, то получится новое безотказное оружие массового поражения — дерьмоядерное.

Когда разжигают факел свободы на складе с боеприпасами, значит кому-то мерещится светлое будущее.

Было бы глупо требовать от политиков больше, чем они могут дать, но  следить за тем, чтобы поменьше брали, просто необходимо.

В связи со сменой политических ориентиров, в правительстве объявлен перерыв на евроремонт.

Особо ценные доказательства проще всего обнаружить на свалках истории.

Главная беда избирателей в отсутствии чувства юмора, иначе бы они без труда сообразили, что все обещания кандидатов — не более, чем глупая шутка.

Некоторые  оЖИДосточились  до такой степени, что умиротворить их может только последний еврей.

Виданное ли дело, чтобы к присяге принуждали сатирика!

Борис  Иоселевич

ЗАСТЕНЧИВЫЕ АФОРИЗМЫ - 5

ЗАСТЕНЧИВЫЕ АФОРИЗМЫ – 5

Чума-к  двадцатого века.

Время не виновато, что часы остановились.

Вверх по лестнице, ведущей вниз: гонорар… гонор… гонорея.

Три случая, когда игра стоит свеч: когда играют на деньги, когда играют без правил и когда и игры любовные.

Украденное  возьми себе, взяткой поделись  с женой, заработанное отдай врагу.

В каждом отечестве есть пророки, но не у  каждого  пророка  есть отечество.

Чем страшнее реальность, тем большему числу людей мифы будут казаться меньшим из зол.

Обходил острые углы, чтобы не поранить совесть.

Высокие не так страшны, как это представляется маленькому воображению.

Я за плагиат: честнее выдавать хорошо написанное за своё, чем своё — за хорошо написанное.

На  бутерброде  должны сидеть  разные мухи.

Мало обрести право голоса, надо ещё приучить себя к молчанию.

В искусстве можно существовать, не подавая признаков жизни.

Серость не порок, а защитная окраска.

Болевой приём: держат за горло и велят кричать ура.

Некоторые так отстали, что за ними  не угнаться даже прогрессу.

Способен на всё. И это при полном отсутствии способностей.

Даже резиновый сапог оставляет след на земле.

Не обязательно врать. Можно не говорить правду.

Прежде, чем откупорить бутылку, бросьте трезвый взгляд на происходящее.

Минута молчания по предыдущему оратору.

Мы, Хвала Господу, не из тех, кого уже нет с нами.

Соблюдай инстанцию.

Борис Иоселевич

ПОСЛЕДНИЙ ШАГ

ПОСЛЕДНИЙ ШАГ

Первый шаг мудрости — нападать на всё,
последний — переносить всё.

Лихтенберг


Приближение весны в городе, по крайней мере, в нашем,  — зрелище не для слабых. Грязь, нагло вылезающая из-под чёрного подтекающего снега. Лужи, как непромытые зеркала. Серость, одинаково лежащая на домах, машинах, людях.


Только любовь бросала яркое пятно на эту серую простыню, именуемою весной.


Его звали Антоном, её — Алиной. Им было по пятнадцати. Чуть больше, чуть меньше  — не имеет значения. Имело значение лишь то, что они любили друг друга и думали, что ничего важнее нет и быть не может.


Любовь делала их жёсткими, даже жестокими. Чем шире разливалось чувство, тем уже становился мир. Они старались ничего не замечать,  поэтому беспечно прошли мимо тяжёлой болезни Алининой подруги и смерти старшего брата Антона, умершего в тюрьме, уверенные в спасительной силе владевшего ими чувства.


Не стану утверждать, будто любовь была для них сплошным праздником. Празднику нужно пристанище. А они целовались на улице, обнимались в подъездах, выбирали самый протяжённый трамвайный маршрут, чтобы иметь возможность склонить голову на плечо. Заставляли воображение упиваться видениями возможного одиночества, а оно ломалось под неистовым напором неосуществившихся желаний.


Родители протестовали яростно, непримиримо.


– Какая в твоём возрасте любовь? – вопрошала мать Алины, забывшая свою молодость. – С ума сошла девчонка! Сначала выучись, приобрети специальность, чтобы не вкалывать, как я, в три смены в заводском цехе. Тогда не страшно ошибиться в выборе мужа. Сумеешь прокормить себя и ребенка, если таковой появится.


– Я учусь, – отвечала дочь.


– Хороша учёба, нечего сказать, – не унималась мать. – Из троек не вылазишь. Смогу ли я с такими оценками пристроить тебя в институт, или собираешься поступать, надеясь исключительно на свои дарования?


Антон учился немногим лучше. Худой, мечтательный, живший воображением и транжиривший его, как транжирят легко доставшиеся деньги, он был открыт ударам судьбы, и она, ухмыляясь, ждала своего часа.


– Выкинь её из головы. Понял? – отец отличался убийственной категоричностью. – Смазливая рожица способна увлечь  мистика, вроде тебя. Погляди внимательней на мир. Он материален и требует соответствующего к себе отношения.


После таких бесед, Антон какое-то время сохранял серьёзность, но появлялась Алина, и он уже не помнил ничего, кроме того, что любит и любим. Прошлого у них не было, будущее не интересовало. А настоящее, вот оно: два сердца, действующих по принципу сообщающихся сосудов. У них общий ритм, общая кровь и остановиться им предстояло вместе.


Они ещё не знали этого.


Небольшое психологическое наблюдение: нас раздражает эгоизм влюблённых. Казалось бы, ничего непривычного:  кто из нас не был молодым? Но видеть ни с чем и ни с кем не считающуюся молодость, тем не менее, неприятно. Никакой скромности. В глазах сумасшедший блеск неутолённого желания. Удивительная для таких лет сексуальная оснащённость. А ведь, в сущности, дети... А если даже не дети, всё равно, разве такое позволительно?


Учителя говорили родителям:


– Понимаем, вам трудно, вы в заботах. Но ваша святая обязанность воспитывать в своих детях уважение к приличиям. Если не вы, тогда кто? Мы в школе не против дружбы, как таковой: мальчик с мальчиком, девочка с девочкой. В виде исключения, пусть даже мальчик и девочка... Но приличия! Что будет со всеми нами, если эротика заменит этику? А ведь такого рода примеры действуют отнюдь не в рамках существующих инструкций. Дошло до того, что приходится рассаживать ребят. Мальчики отдельно, девочки отдельно. Мы не можем позволить, чтобы на уроках они думали не только об учёбе. Но как уследить за ними на переменах, а вне школы — тем более? Одна надежда на вас, родителей. Что мы предлагаем? Ничего не предлагаем и предложить не можем. Мы не были такими сами, следовательно, нет опыта.


– Надоело! – сорвался отец и ударил Антона по лицу. Отец грузен, тяжел, похож на мешок с зерном. Бьёт, мало не покажется. Антон, тем не менее, восхищался мощью его кулака. В отцовой силе, отчётливо разглядел собственное бессилие, и сам себе сделался противен. Как можно быть хлюпком, имея такого отца? Дай он отцу сдачи, тот сразу зауважал бы его. А так уважение вынужден проявлять сам Антон. А там, где уважение, там и послушание, иначе прибьёт.


Антон приложил к губам платок, а когда тот превратился в лоскут кумача, выбросил в мусорное ведро. Алина отбивалась от свирепевшей матери. Мать кричала, вкладывая в крик столько горькой радости и сладостного отчаяния, что у дочери не хватало мужества ей возражать. «С  какой стати, – размышляла Алина, мать будет указывать мне, кого я должна любить?  Я свободна и никто не имеет права решать за меня. Ах, Антон, как бы нам избавиться  от бестолковых поучений  и бесконечной необходимости доказывать своё право на любовь? Антон, ты любишь меня, а я люблю тебя. Давай вместе подумаем, как бы защититься от наших гонителей?   Уйти, куда глядят глаза, не выход, ибо глядят они не так уж и далеко. Мы должны совершить что-то такое, чтобы мучители осознали свою ошибку, но не смогли бы её исправить. Нужно нечто веское, способное убедить даже весёлого скептика. Могу ли я что-то предложить?  Попробую, но ты надо мной не смейся. А не поступить ли нам, как Ромео и Джульетта? У них не было ничего, кроме любви.  Разве у нас не так? Возможность приносить пользу другим? Сначала надо быть полезным себе. Но, кроме любви, мы ни на что не способны. А её на всех не хватит. Да и кому, кроме нас, она нужна? Может, это и к лучшему. О нас пожалеют, но не заплачут.  И не стоит дожидаться тепла. Сейчас сыро, мрачно, не на чем остановить взгляд. Трава и та прошлогодняя. Уже не живёт, хотя ещё не умерла. Не бойся, не страшно. Сразу всё уладится. Перестанем отбиваться, доказывать, оправдываться. Но, главное, не будем лгать другим и не услышим, как лгут нам. Непривычно, что исчезнет мир, но ко всему привыкаешь, привыкнем и мы. Зато всегда будем одни: ты и я, я и ты. Мы никогда не будем стариками, брюзжащими на свою тень. Те, кто останется, скажут: «такие молодые, им бы жить и жить». Мы будем лежать рядом, незаметно улыбаться и никто не догадается, что мы как раз и живём.


– Прощай, папа! Спасибо за науку, – Антон старался не глядеть отцу в глаза. – Ты помог мне принять самое важное в жизни решение. Ты прав. Просто мне не хватало ни смелости, ни решимости. Возможно, в этом причина моих неудач?


Отец ничего не понял. Он плохо понимал старшего, умершего в тюрьме. Антон и вовсе не вписывался в отцовское представление о наследнике: то ли тих, то ли пришиблен. Лучше б уж дерзил. Срочный вызов удивил отца, напомнив другую смерть. За ним приехали, и в машине он узнал о случившемся. Он костылял шофера по спине, повторяя: «Скорее! Скорее!».


– Держите себя в руках! – приказал мужчина, сидевший рядом с водителем. – Я разделяю ваши чувства, но вы отвлекаете шофера. Даже в горах нельзя нарушать правила уличного движения.


Мать Алины привезли раньше. Она плакала, стонала. Но думать не могла. Не умела. Одна мысль, впрочем, мелькнула. О том, что в случившемся есть доля и её вины. Но тотчас пресекла решительно, и та ушла, поджав хвост. «Неблагодарная, – мысленно упрекнула Алину мать. – Вот твой ответ на мои хлопоты и заботы».


– Отец Антона сказал: «Если бы не ваша дочь»...


– Причём моя дочь? – возмутилась мать Алины.


– Антон не был способен на такие изуверские идеи. Вынашивают сучек, и они умертвляют всё вокруг.


Говоря так, он думал о своей жене, матери Антона, бросившей его давным-давно ради заманчивых кудрей микрофонного певчика. «Я выстоял, – думал он, – Сыновей воспитал. Им не повезло. Не справились с прессингом по всему жизненному полю». Отец Антона был опытный футбольный тренер, уважал себя в этом качестве и не мог позволить себе расслабиться. Предстояли ответственные соревнования. Он был нужен своей команде.  

Борис Иоселевич