ЛИТЕРАТУРНЫЕ ФАНТОМЫ - 2

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ФАНТОМЫ – 2

СКОРОПОСТИЖНЫЕ МЕМУАРЫ

/ памяти друга-литератора /

                Ко мне обратились с просьбой написать несколько строк о Фемистокле Пасьянсове. Большего он не заслуживает, и потому долг, на меня возложенный, необременителен и приятен.

                Был ли он талантлив? Этого никто никогда не узнает. Не то, чтобы его не-талант всегда был под вопросом. Несомненно одно, общая, по его адресу, ругань пошла ему на пользу. Ругая, к нему привлекали внимание читателей и нашлись такие, которые изменили своё мнение о нём в лучшую сторону.

                Не скажу, что процесс этот объективен, но литература ничего общего с объективностью не имеет. Проблема, следовательно, в обычном читательском «верю» или наоборот. Когда наш замечательный эссеист и лиценциат Водовозов-Семеняка говорит обо мне /цитирую/: «Это такая вершина, не заметить которую невозможно даже сидя на унитазе», я ему верю, как верят, хочу надеяться, и другие. Но кто поверит ему, скажи он подобное о Пасьянсове? Чтить память о человеке ещё не означает чтить его самого.

                Да и в литературу Пасьянсов вошёл через чёрный ход. Впервые о нём заговорили, когда он увёл жену у самого Севастьянова-Бельского, впоследствии эмигрировавшего. Тогда и возникло подозрение, что за Пасьянсовым кто-то стоит, а когда подозрения не оправдались, критики продолжали ругать его по инерции.

                И всё же отдадим должное усопшему: писал он топорно, а потому сильно. Иной раз приходилось его одёргивать: Фима, не пиши, утомляешь! Но кто слушает добрых советов? У нас даже спор вышел однажды. Я утверждал, что самые замечательные его стихи сумею сделать ещё замечательней, сходу заменив его известную строчку: «Любовь не вздохи на скамейке и не прогулки при луне», простой и ёмкой фразой: «Ах, зачем эта ночь так была хороша»!

                К сожалению, могу добавить, что он был жаден и нечистоплотен. Никогда не пил в компании за свой счёт, а у меня одолжил два рубля ещё до реформы 60-го года, а после швырнул, как последнему нищему, двадцать копеек. Я ему даже подмётные письма посылал, дескать, имейте, гражданин писатель, совесть, а он стал кричать на всех перекрёстках, будто его засыпают анонимками завистники. И быстро организовал протесты читателей в свою защиту, что по тем временам допускалось.

                Так что уход его из жизни трудно назвать бедой, но можно — потерей. Лично я потерял при этом многие творческие стимулы. Бывало, корпишь над чистым листом, отчаявшись дождаться вдохновения, взглянешь в окно, а там дорогой наш покойничек свою собаку Баскервилей выгуливает. Тотчас повеселеешь при мысли, что не один ты на этом свете такой безвдохновенный.

                И всё же печаль моя светла. Уходят имена, но остаются названия. А разве не из названий состоит литература? И не в том суть, что покойному иной раз заменяли вдохновение голые красотки, а фантазию — чёрные серии. Ему повезло, что его жизненный путь оборвался после пути литературного, и, значит, он успел на собственные похороны.

                Разве в глубине души не этого желаем мы своим врагам?

                Борис Иоселевич

                

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ФАНТОМЫ

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ФАНТОМЫ

/ трЁптих /        

ФИРМЕННЫЙ ЗНАК

                Любому пишущему известно: оригинальные мысли приходят в голову редко, а набредя на таковую, трясешься над ней, как нищий над старым одеялом. О том, что такая мысль на подходе, я ощутил с утра и сразу предупредил жену, чтобы не тревожила. Буду работать.

                Разговаривали мы за завтраком. Жена поглядела на меня с уважением и спросила:

                – Что  ты предпочитаешь на обед, борщ или суп?

                – Не вижу разницы, – ответил я недовольно. – Пора привыкнуть, что в процессе творчества еда не имеет для меня никакого значения.

               

                Пока мы с ней с ней общаемся, я в это время проворачиваю зародившуюся идею, как жена котлеты на сковороде. После завтрака — сразу за письменный стол. Ручка и бумага уже на изготовке, будто снаряды у пушки. Компьютер нетерпеливо вздрагивает всем телом, что происходит всегда с приближением моего творческого процесса. За прикрытой дверью слышны какое-то время вздохи жены, шаркающие шаги и звон посуды. Наконец, стихает. Словно она вознеслась над пространством и замерла в ожидании, когда ей будет позволено приземлиться.

                Затрещал телефон, и жена обозначилась. Последовали восклицания: «Наконец-то! Как я рада за вас! Поздравляю от всего сердца!» Не очень оригинально, подумал я, прислушиваясь.  Но вот жена закончила трепаться, снова шаркающие шаги и стук в дверь, не такой робкий, как обычно.

                – Войди, – позволил я.

                – Извини, дорогой, что мешаю тебе сосредоточиться, но у меня потрясающая новость. Звонила Серафима Ильинична. Сергей, наконец, сдался и сделал Лене предложение.

               

                Я ощутил плодотворную радость. С Сергеем мы не знакомы. Лена мне никто. Но Серафима Сергеевна заведует отделом в банке, и такое знакомство поддерживает мой престиж куда несомненей, чем будущая книга, которую ещё только собираюсь создать.

                Но женщина и на вершине остаётся женщиной, особенно, когда нет мужа, дочь  перебродила и пересидела, а намерения незнакомого мне Сергея не прояснялись. Сколько было предположений и догадок на сей счёт: ухаживает он «просто так» или « намерением»? Серафима Ильинична то и дело переходила  от надежды к отчаянию и обратно, как переходит курица вброд речку, то пересохшую, то полную дождевой воды.

                И вот — свершилось! Я отчётливо представил банкетное многоцветье и ресторанное многолюдье, потную от усердия обслугу и конвульсии облагодетельствованных музыкантов. Потом мысль переметнулась на саму Леночку. Помню её совсем юной. Уже в ту пору она отличалась заносчивостью и чванством, окрашивающие самые светлые эмоции в тёмные тона безразличия и отвращения. Надо ли удивляться, что даже возможности Серафимы Ильиничны оказались ограниченными, когда речь шла о дочерней судьбе.

                Но, рассуждая здраво, следует признать, что неизвестный мне Сергей, этот мистер Икс из матримониального пасьянса, разложенного Серафимой Ильиничной, не прогадает, при условии, конечно, что сумеет себя побороть и смириться с неизбежным. Ему уж точно не придётся корпеть перед экраном компьютера в попытке начертать на нём контуры вымученного сюжета, весьма напоминающего недоношенное дитя. И не придётся гадать напечатают ли написанное, а уж после растягивать жалкий гонорар, не подкрепляемый никакой новой возможностью.

                Занятый судьбой Лены и Сергея, не заметил, как подоспело время обеда.

                – Маша, что у тебя на первое?

                – Борщ, – последовал ответ.

                Отлично, подумал я. Борщ на обед. В перспективе свадьба Леночки. Наверняка будет Аркадий Афанасьевич из издательства. Наша встреча произведёт на него известное впечатление, ибо знакомство с Серафимой Ильиничной — такой фирменный знак, который сияет ярче самого яркого таланта.

               

ИЗДАТЕЛЬСКИЙ ДЕТЕКТИВ

                – Автор пришёл. Убить или впустить?

                – Впускайте, – вздохнул я и перетянулся через стол, дабы разглядеть вошедшего.

                – Сиди, не беспокойся, – разрешил он, вскарабкиваясь на стул.

                Сидим.

                – Я вот по какому делу, – объяснил автор, болтая ногами. – В минувший вторник сдал твоим опричникам рукопись, а в магазинах даже обложкой не пахнет. Ежели такими темпами и дальше будем двигаться, издательство прогорит, а в горелом учреждении директор не нужен.

                – В минувший, говорите, – ужаснулся я. – Стало быть, третьего дня. Так скоро мы не трудимся. У нас гении ждут.

                – Гении пусть. Им спешить некуда. А у меня скоро юбилей. Подготовил к дате протокол издательских возражений. Кое-кому мало не покажется, зато тебе много прибудет.

                Мысль о прибыли в издательском деле первая.

                – Возвращайтесь, – уламываю посетителя, – и ждите сигнала.

                – А чего сигналить, – упёрся тот. – Печатайте без предварительных условий.

                – Каких условий?

                – Тех, что авторам предъявляете: или чтоб друг детства, или чтоб по одной статье проходили, или чтоб общий бизнес...

                Тут бы и дурак сообразил, что выхода, кроме, как убить или сдаться, нет. Вызвал сотрудника с рукописью. Явился бледный, как финская бумага. Зуб ищет зуб в километре от цели. Что-то мычит, но логику, как копейку под диваном, не найти. Пришлось отправить несчастного в тыл. К врачу. А мы втроем /я, автор и рукопись / остались на передовой. Дверь на запор, а для верности стулом припёрли. Пожарникам через окно кукиши показываем. Тем же, кому удалось добраться до шестого этажа, суём куски текста, понюхав который опадали наземь, как сухая штукатурка.

                С тех пор держим осаду. Сколько, не помню, кажется, второй год. Для поддержания духа жуём, как бетель, нескончаемую рукопись, а что в конце, не может предсказать никто.

КОМПЕНСАЦИЯ

                Пародист Витькин слыл своего рода знаменитостью среди немногочисленных сотрудников юмористических отделов газет и журналов. Каждая новая его пародия вызывала в их глазах весёлые слёзы, что само по себе свидетельствует в пользу его таланта, ибо смеющиеся юмористы — зрелище столь же редкое, как и плачущие работники ритуальных служб.

                Но Витькина не печатали. Вдоволь позабавившись, сотрудники принимались за свои прямые обязанности /по нынешним временам избавленные и от них / и в положенный срок кто-то из них сочинял ответ, смысл которого сводился к тому, что редакция весьма признательно автору за внимание, однако — тысяча извинений! — напечатать пародию не представляется возможным по причине не сложной, но важной: не смешно! Опечаленный Витькин откладывал безрадостное уведомление в долгий ящик и принимался за сочинение очередной пародии.

                Однажды в редакционном буфете затеялся разговор о Витькине. Сначала речь шла о талантливых людях вообще, о том, что, судя по почте, на белом свете наблюдается даже их некоторое перепроизводство, а уж после вспомнили о Витькине, когда один из собеседников, от коего во многом зависили судьбы начинающих, промолвил:

                – В талантах скрыто нечто роковое. Они никогда не соответствуют времени, в котором живут. Хотя бы тот же Витькин. Буду откровенен, пишет он смешно, дерзко, свежо. Но не хватает чувства меры, точнее, чувства опасности. Для него Шляпников — не более, чем благодарный объект для сатиры, а для меня — главный редактор журнала «Стоп-машина». Или Чичикайло... Напечатай мы пародию Витькина, и ни вам, ни мне, ни автору, если случайно доживёт до первой книжки, в издательстве «Семена» не напечататься. Впрочем, разговор наш понятен исключительно профессионалам, но как втолковать такое любителю? Вот и приходится наступать на горло чужой песне.

                – А нельзя ли помочь Витькину разобраться? – предложил один из беседующих, выпивший много чая и потому добродушно настроенный. – С одной стороны, вручим ему шанс искупить прежние вины, с другой — избежать будущие.

               

                Но тот, от кого зависила судьба Витькина, был неумолим:

                – Талант рано или поздно побьётся сам! – изрёк он.

                И изжёванная мудрость не подвела. Потерпев неудачу в любимом жанре, Витькин взялся за серьёзную прозу, и хотя случалось краснеть за написанное, мало-помалу просочился в печать, обзавёлся знакомствами и связями, выпустил несколько книжек, не вызвавших ни встречных мыслей, ни зависти и, крепко ухватив удачу, вышел на служебную орбиту, сменив Чичикайло в издательстве «Семена». А поскольку уже прежде знал, кому обязан своим перерождением, вход в издательство закрылся для того навсегда. Бедняге не оставалось ничего другого, как заняться пародистикой, чтобы дать выход накопившейся злости. Особенно доставалось Витькину.

                Но зажравшегося Витькина не доставали мушиные укусы. Он реагировал исключительно на типографский шрифт, не обращая внимания на компьютерные тексты.

                Борис  Иоселевич

ЦВЕСТИ И ПАХНУТЬ

ЦВЕСТИ И ПАХНУТЬ

Более полумиллиона украинских девушек и женщин

заполнили притоны и улицы Западной Европы.

/из газет/

Возрадуемся, други, ибо мы не так бедны, как это представляется нашему воспалённому воображению. Есть с чем выходить на рынки, хотя бы и западные. Товар отменный, не скоропортящийся, что не избавляет от необходимости сохранять бдительность, дыбы не оказался с просроченным сроком годности.

К тому же неиссякающий. На вопрос, сколько имеется, всегда можно ответить контрвопросом, а сколько требуется? Одно плохо, нет у «товара» настоящего хозяина. Реализуется в основном через  недобросовестных посредников, тогда как государство, по-девичьи краснея и отводя взгляд,  лишает себя законной доли прибыли. А ведь могло бы, кажется, сообразить, что заниматься сутенерством ничуть не стыже, чем перепродажей электричества или умыканием нефти.

Занявшись на досуге прикидками, я обнаружил, что даже при полной стерильности намерений, выгоды государству не избежать. Такова специфика товара и рынка, его потребляющего. Судите сами. Поставщики женских прелестей для западноевропейских ценителей снимают в среднем по 2000 зелёной денежной массы с адекватного тела,  признанного годным к употреблению, тогда как владельцы злачных заведений, работающие эксклюзивно на потребу сексуальных маньяков, наваривают на том же предмете сумму, втрое превышающую первоначальную. И  сведения эти не то, чтобы неофициальные, а неопровержимые.

Считаем дальше. За последние пять  лет до полумиллиона отечественных манонлеско /см. эпиграф/ перемололи чрево Парижа и прочих гнездилищ западноевропейского разврата. Умножьте, прибавьте и разделите. У самых бескорыстных раздуются ноздри от запаха прибыли. Не нужно ни пахать, ни сеять, ни производить, а просто считать баксы. Занятие не хилое даже для ленивых. Наконец-то появятся деньги на зарплаты и пенсии, а чиновники, честно глядя закону в глаза, смогут без уголовных помех обустраиваться на молочных реках с кисельными берегами и хранить деньги в швейцарских сбербанках.

С нами начнёт считаться большой бизнес, поскольку перестанем шастать на задворках мировой экономики в качестве продавцов слюны и слёз. Не нас, а мы будем сужать деньгами слаборазвитые страны на братских условиях Международного валютного фонда или Всемирного банка. А лидеры «двадцатки», которых сейчас затаскиваем к себе буквально за фалды, станут напрашиваться в гости, униженно умоляя провести нитку ихнего газопровода по нашей территории, заплатив наличными за одно только согласие обсуждать с ними эту проблему.

И уж наверняка никакое НАТО, не испросив на то нашего согласия, не начнёт акцию в очередной Ливии, поскольку нашим медсестрам и массажисткам это угрожает безработицей, тогда как Соединенные Штаты, с  усердием великой державы, знающей, однако, своё место, будут ходатайствовать перед нашим правительством о статусе наибольшего благоприятствования в торговле с нами. И чего нельзя исключить совершенно, так это, что ихние президенты, настоящие и будущие, предпочтут собственным Моникам Левинским наших Одарок и Марий, ибо пример известного джамахирийца наверняка окажется заразительным. Не говоря уже о возможностях для    нашей внешней разведке, когда коридоры Белого дома заполнят практикантки в монистах и вышиванках.

Оздоровится и внутренняя обстановка. У каждого будет столько, что отпадёт нужда в необходимом. Взятки останутся, но исключительно как пережитки социалистического сознания в подкорке отдельных граждан. Мафия как социальный институт вымрет за ненадобностью, а приспособившиеся к изменению обстановки её члены перейдут в легальные структуры власти в качестве специалистов по маркетингу, с сохранением зарплат и льгот, полагавшихся по прежнему месту службы. Что касается коррупции, само упоминание о ней будет считаться признаком дурного тона, вроде еды рыбы ложкой. А уличенная в том пресса подлежит дисквалификации на две предвыборные кампании без права на возмещение материального  ущерба. Да и сами женщины обретут подобающий им вес и значение, что неминуемо отразиться на перераспределении власти на всех её этажах в пользу сильно слабого пола. Тогда-то витийствующие дамы на парламентской трибуне перестанут восприниматься чем-то вроде ожившего музейного экспоната времен очаковских и покоренья Крыма.

В семье роль женщины изменится с производственной на производительную, что на деле будет означать переход мужчин на положение вьючных животных. В качестве компенсации они приобретут права, прежде считавшиеся исконно женскими. Так, при распаде семьи им будут присуждаться дети и алименты, тогда как фамилии и отчества отпрысков — определяться по материнской линии. И какой-нибудь Иван Богданович любезно разъяснит вам, что отчеством обязан не отцу — Богдану, а матери — Богданне.

В общем, жизнь изменится кардинально, сделавшись сначала лучше, чем была, потом не хуже, чем у других, пока не осознаем, что рай — не место, где Змий совратил глупышку Еву, а где Адамы всех поколений получат возможность безбедного существования  за счёт своих, пользующихся спросом, подруг.

Вот и выходит, что главное наше богатство — женщины, и если им воспользоваться с умом, то хватит на всех и надолго. Только тогда мы в полной мере осознаем, как повезло нам родиться в одной с ними стране, а — при удаче — оказаться в одной с ними постели. И, что важно, совершенно бесплатно.

Борис Иоселевич

                               

ШИЛО В...

ШИЛО В...

                Об Элле я могу сказать то же, что о любой другой: дура! Но для меня это не препятствие. Надеюсь, вы понимаете. И к тому же мысль, что на свете немало душ, твоей глупее, хоть и не радует, но успокаивает.

                Элла позвонила, как обычно, в половине шестого, сразу по окончании рабочего дня, несмотря на мои настойчивые просьбы отказаться от этой вредной привычки. И, как обычно, предугадывая упрёк, мило солгала:

                – Я по тебе соскучилась.

               

                – Так уж  по мне?

                – Предположим... Но то, что я имею в виду, это и есть ты.

                – Тебе не повезло. То, что имеешь в виду ты, на совещании.

                – Пускай совещается, а ты поговори со мной.

                Ну, не дура ли? Согласитесь!

                Я прижал плечом трубку к уху, погладив свободной рукой бедро секретарши Риточки. Тело её напоминало  пышущую жаром ледяную арену, а я, предположительно, фигуриста, исполняющего сложную обязательную программу, предлогом для которой послужило желание Риточки показать шрам, оставленный на ягодице зубами бывшего мужа.

                – Нравится? – поинтересовалась Риточка, не поясняя, что имеет в виду: злосчастный шрам или собственно место ранения.

                – Мило, – согласился я с расчётом на то, что Риточке, торгующей своим задом, словно старьёвщик просроченной мебелью, равно, как и упорство Эллы, уверенной, что ей нечего терять, кроме того, что не однажды потеряно, воспримут, каждая по отдельности, такой ответ на свой счёт.

                Но, как бы умно не рассчитывали мужчины, итог всё же подводит женская глупость.

                – Совещание закончилось? – не унимается Элла.

               

                – В самом разгаре.

                – С кем это вы? – раздражилась моей медлительностью Риточка. – Если я здесь  лишняя, следовало предупредить заранее, а не заставлять обнажившуюся женщину разгадывать ребусы.

                Уязвлённая моим хладнокровием перед зрелищем, обычно сражающим наповал, бедняжка сосредоточилась на мысли, вполне естественной в ситуации, когда, вопреки ожиданиям, никто не торопится заглянуть, в щедро раскрытые карты.

                Неожиданно оказавшись в положении нелёгкого выбора, когда истинный рыцарь, к каковым, безусловно, отношу и себя, вдруг обретает возможность подтвердить столь высокое звание не на словах, а на деле, я растерялся. Та, что рядом, и та, что внизу, в вестибюле, в виду несовместимости своих намерений с моими возможностями, просто выбили меня из колеи, казалось бы, надёжно проложенной. И мне, чтобы удовлетворить желания обеих, не покушаясь на собственные амбиции, следовало дать им понять,  что ради столь прекрасной цели, не должны растаскивать меня каждая в свою сторону, проявляя минимум сообразительности и максимумом осторожности, хотя, для общего успеха, такой малости явно недостаточно. Впрочем, любой, оказавшийся на моём месте, легко убедится, что здравые намерения, противостоящие укоренившемуся женскому желанию «схватить пока «стоИт» и не подпускать ближе, чем «без бинокля не разглядеть», когда нет уверенности в прямом выигрыше или, хотя бы, косвенной выгоды, обычно оборачиваются пустыми мечтаниями.

                – Что ты в ней нашёл такого, чего нет у меня? – одновременно воскликнули обе.

                Надо же, какая самонадеянность! У одной нет искушенного зада, а это стимул для такого сексуального лентяя, как я, тогда, как у другой, — обычного понимания, что в очереди за счастьем приходится запасаться терпением.

                – Вы мешаете мне сосредоточиться, – не выдержал я, – а это не в наших с вами интересах.

                – Что же ты предлагаешь? – дружно поинтересовались обе.

                – Ждать и надеяться.

                – Не слишком ли затянулось ожидание, – в Риточке проснулся, прежде не ведомый ей, гонор.

                – Удивительно, но твои совещания никогда не заканчиваются раньше полуночи, а некоторые продолжаются до утра, – в голосе Эллы звучали не то злость, не то насмешка, хотя прежде, в её арсенале совращения, сарказма не наблюдалось. Похоже, на пути к цели, иная меняется до неузнаваемости.

               

                – Давайте без околичностей... – Риточка потянулась к лифчику, инстинктивно угадывая, что показная решимость, не подтверждённая конкретным действием, не произведёт нужного впечатления.  

                Но как одновременно объяснить двум непонятливым то, что обычно понятно каждой в отдельности? Приходится отбиваться, стараясь не наносить слишком сильные удары по их самолюбию.

                «Вольному воля», – мысленно произнёс я, чувствуя, что не способен на фигуры высшего пилотажа, а ведь именно в таких ситуациях без них не обойтись. Но обе расшифровали мое молчание как ответ.

                – Ты ищешь повода от меня избавиться? – догадалась Элла.

                – Неужели он требует невозможного? – ответила за меня Риточка.

                И я поблагодарил её взглядом.

                – Если используешь её в качестве щита, значит, «на щите» уже побывал, и мне, в лучшем случае, достанется щитовидная железа, – возмутилась Элла. – Ты и прежде со мной не считался, но склёвывать крошки, после обеда с другой, ещё не заставлял.

                Бедняжка Элла, не зная всей правды, явно льстила мне, укрепляя в желании любой ценой избежать саморазоблачения, а потому страх, что трескотня  Риточки сможет косвенно этому поспособствовать, сковал меня, и всякий раз, когда Риточка открывала рот, желание заткнуть его кляпом казалось мне единственным спасительным средством.

                – У вас, шеф, каждый день пятница, а мне необходимо твёрдое расписание на всю неделю, – не умолкает Риточка. И, опережая возможные, с моей стороны, возражения, продолжила: – Хотя для меня не новость ваше пристрастие к экспромтам, мне бы хотелось знать о них заранее.

                Обратите внимание, красноречие женщин не имеет ничего общего с логикой.

                – Бунт на тонущем корабле, – подвёл я скорбный итог. Но не свойственная мне решимость, тут же растеклась, как под руками вода.А мои настырные и беспокойные леди, почувствовав и прочувствовав слабину, не замедлили ею воспользоваться.

                Нельзя ли поконкретней, – на сей раз Элла не просила, а требовала. – Или да, или нет?

                – А у болгар, кстати, всё наоборот: да – это нет, а нет — это да, – обрадовалась Риточка, каким-то странным образом, сумевшая внести в вялотекущую перебранку, нотку оживляющей бессмыслицы. В менее напряженной  ситуации это могло вызвать улыбку, но сейчас ничего, кроме раздражения.

                – Ты изучаешь болгарский? Надеюсь, не в рабочее время?

                – У меня в любовниках никогда не было иностранцев, даже когда это считалось модным, – поспешила с объяснением Риточка, – но мой бывший муж из болгар. Это и привело к семейной катастрофе. Мы долго путались между «да» и «нет», особенно в те редкие минуты, когда желали одного и того же.

                – Надеюсь, ты не совещаешься с ней, каким образом от меня избавиться? –  обеспокоилась Элла.  

                Неожиданно сделавшись яблоком раздора,  не без гордости осознал, что оно / то есть яблоко / необычайно привлекательно внешне, и вполне по вкусу самой строгой гурманке.

                – Сколько раз тебе втолковывать, совещаюсь не я, а то, что имеешь в виду ты.

                – Для меня ты с ним одно и то же.

                – В принципе, ты права. Но в некоторых, правда, исключительных обстоятельствах, мы действуем автономно.

                – Вы обо мне? – насторожилась Риточка.

                – Успокойся. Мы между собой.

                 – Удивительно бестактная женщина, – Риточка явно пренебрегла моим советом.

                – Она корреспондентка какой-то европейской газеты и намерена взять у меня  интервью.

                – Я готова ответить на все её вопросы, – сказали одновременно обе.

                – То, что она хочет от меня, вы никогда не дадите друг другу. 

               

                Элла недовольно засопела в трубку, а Риточка, заломив руки за спину, стала нервно надевать лифчик.

                – Знаем этих европейских корреспонденток, – на удивление слаженным  дуэтом пропели обе. – Пусть ищут-рыщут по месту своего европейского жительства. Мы же к ним не ездим.

                Риточка потянулась к платью, а Элла, явно предпочла присоединиться к нашему «совещанию», чем уйти не солоно хлебавши:

                – Пригласил бы  и меня. Помешать я не могу, а оказаться, при случае, полезной, вполне.

                – Интересная мысль, – добавила Риточка,  смягчившись, – втроём нам будет веселее. Иностранки страшно болтливы. В Португалии...

               
                На Рите снова ни малейшего признака униформы, кроме туфель на высоком каблуке.

                – Ты была в Португалии? Придётся ужесточить наш рабочий график, коль скоро у сотрудников остаётся время мотаться по миру?

                – Мне рассказал матрос, вернувшийся из кругосветного плаванья, но так изголодавшийся по родной плоти, что я даже поинтересовалась, неужели в портах пребывания...

                – Не слушай врунью, – зло вмешалась  Элла, –  если бы матрос действительно был в Португалии, то она сейчас — в венерическом диспансере.

                Догадка Эллы показалась здравой не только мне, судя по тому, как густо покраснел риточкин рубец, оставленный зубами волкодава-мужа.

                – Будь осторожна, – осторожно предупредил я, опасаясь, что намечающееся между ними согласие, может поставить под сомнение мой авторитет работодателя — для одной, и любовника — для другой.

                – Вот уж не думала, – возмутилась Риточка, – что придётся выслушивать разного рода наветы.

                – Сказал бы сразу, – это уже Элла, – что предпочитаешь её «возьму» моему «дам», не стала бы попусту терять время.

                – Больше о Португалии ни слова! – предостерёг я словоохотливую болтушку от попыток сравнивать меня с предшественниками, будь они даже Магелланами или Колумбами.

                – Бог с ней, с Португалией, – вздохнула Риточка, – но от Болгарии никуда не деться. Видимо, не следовало  торопиться с разводом.

               

                – Мало того, что шлюшка, так ещё и болгарка, – возмутилась Элла. – В порядочности твоей всегда сомневалась, но в патриотизме была уверена.

                Риточка подошла поближе и присела на корточки, уловив, видимо, в бессмысленном лепете своей антагонистки, нечто полезное для себя.

                – Что у тебя там шуршит? – допытывалась Элла. – Никак в штанах завелась мышка.

                – Белая, – подтвердил я.

                – Обожаю мышей, особенно белых. Такие ласковые, и, к тому же, сами идут в руки.

                – Какое-то бесконечное интервью, – поднялась с колен Риточка. – У этой корреспондентки может сложиться впечатление, будто вы, шеф, такой же выносливый в постели, как и в болтовне.

                Ничто так не коробит в женщинах, как их, ничем не обоснованная уверенность, что доставляемое ими удовольствие достаточный повод для нарушения служебной субординации.

                 Но указать ей на это, зная, что Элла подслушивает, не решился, и, тем самым, не предотвратил то, чего больше всего боялся.

                – Хватит мурлыкать, дорогой, – услыхал я. –  Ближе к телу, подымаюсь к тебе.

                – Лифт не работает.

                – Вознесусь на крыльях надежды.

                – Слаба на передок? – прокомментировала  одеваясь, Рита.

                Как все женщины, – пожал плечами я. – Но у неё ещё и шило в...

                Против такого аргумента Риточке нечего было противопоставить, и, разминувшись с Эллой в дверях, поглядела на неё с уважением и завистью.

                Борис Иоселевич

                                                                                                                  

ЛИЦО

ЛИЦО

/ первоапрельское происшествие

по гоголевскому сценарию /

                               ... такой ли человек, которого нужно

                                                                              задержать и схватить, как неблагонамеренного,

                               или он такой человек, который может

                               сам задержать и схватить их всех,

                               как неблагонамеренных. Н.В. Гоголь

                Среди утрат, наносимых индивидуальности суматошной цивилизацией,  наиболее неприличная и чувствительная — потеря собственного лица. Посему вам, читатель, не покажется чрезмерным ужас, охвативший служащего Платона Кузьмича Ковалёва, когда, проснувшись поутру и привычно направившись в ванную комнату с бритвенным прибором «Бердск» в руках, совершенно непредвиденно обнаружил, что брить, в сущности, нечего, поскольку на нём не было лица. Вместо лица светилась в зеркале сырная, бесформенная масса, мало напоминающая то, что ежедневно привык видеть Ковалёв. Совершив такое открытие, он впал в состояние ступора, хотя не только никогда раньше не любопытствовал йогой, но и от обыкновеннейшей утренней зарядки находился дальше, чем Тихий океан от Северного полюса.

                Набравшись мужества, Ковалёв робко позвал Александру Григорьевну, супругу, а когда та подошла, недовольно морщась, оборотил к ней, тяжело вздохнув, то, чего теперь у него не было.

                Тут, вероятно, уместно сообщить читателям, что несколько времени тому назад, а точнее на прошедшей неделе, между супругами произошла размолвка. На работе у Ковалёва образовался товарищеский ужин по поводу неожиданной премии, якобы за научное открытие, хотя отдел, за которым числился Ковалёв, никакой стороной к науке не относился и совершенств в этой области предположить не мог. Сотрудники доверчиво веселились под влиянием музыки и дам. Особенно выделялась среди последних Александра Григорьевна, не утратившая, несмотря на не оправдавшее ожиданий замужество, этакой каверзности или пикантности, раз мы уже перешли на французский язык.

                Непосредственный начальник Ковалёва Николай Павлович Ярыгин, угрюмый, не имеющий обыкновения подпускать к себе подчиненных ближе, чем позволяли размеры его начальственного стола, на сей раз протанцевал с Александрой Григорьевной несколько туров подряд, что было расценено другими дамами и поддерживающими их мужьями, как шок и оскорбление.

                Возможно, Ковалёв не обратил бы внимания на намёки, делаемые в подобных случаях из дружеского расположения и избытка сердечности, не покажись ему самому, что жена и в самом деле выглядит в начальственных объятиях не в пример лучше, чем в его, и особенно то, что смеялась не привычным басом, а нежным горловым звуком, словно пела итальянскую арию.

                Ковалёв не сдержался. Произошёл скандал. Супругов выдворили. Вечер скоротали у телевизора, сидя на безопасном расстоянии один от другого. С тех пор супруги не общались и спали врозь. Потому-то, услыхав мужнин зов, Александра Григорьевна расстроилась, решив, что он ищет примирения.

                – Чего тебе? – спросила она свою половину, заранее готовясь к отпору. Тон показался Ковалёву недопустимым, более того, унизительным для его мужского самолюбия. Но амбициозничать не стал, а только спросил:

                – Погляди внимательно, Александра Григорьевна, не видать ли во мне чего необычного? 

                – Необычного? – сначала растерявшись, жена снизошла до насмешки. – Откуда ему, необычному, то есть, взяться?  Тоже мне, феномен выискался...

                И скрылась в кухню, демонстративно не предложив Ковалёву завтрак.

                Хотя, по всему, жена и впрямь ничего подозрительного во внешности его не обнаружила, обстоятельство это весьма мало утешило Ковалёва. Просто безразличие её было столь глубоко, что явись перед нею супруг без головы, она бы среагировала точно так же. Другими словами, не среагировала бы никак.

                А между тем, следовало поспешить на службу. Но пеши — слишком далеко да и подошвы изотрутся, а в трамвае или в троллейбусе /автобусом туда не удобно вообще / непременно обратит на себя внимание пассажиров, среди которых могут оказаться слабые сердцем.

                Мелькнула у Ковалёва мысль и об такси, но он отбросил её, сообразив, что никакой, даже самый отчаянный таксист, не пожелает связываться с личностью без лица, с каковой,  получить за проезд ещё труднее, чем с пьяного.

                Выждав, когда уйдёт жена, Ковалёв нахлобучил на лоб шляпу, а место, оставшееся после лица, обмотал в несколько слоёв шарфом из настоящей мохеры. Таким способом ему в какой-то мере удалось скрыть своё несчастье от любопытных глаз. И хотя торопящиеся прохожие не обращали на него никакого внимания /исключая участкового милиционера Полосухина, долго глядевшего ему вслед /, Ковалёв всё же не решился войти в общественный транспорт, а показав издали рубль водителю грузовой машины, перевозившей саженцы, получил возможность забраться в кузов, где спрятался от жестокого ветра за деревом молоденькой липы.

                Беды, как известно, ходят парами: Ковалёв впервые опоздал на службу. А тут ещё явилась услужливая секретарша и объявила, что Николай Павлович ожидают Ковалёва к себе чрезвычайно и незамедлительно.

                Как и следовало предполагать, начальство не было расположено к любезностям.

                – Я не требую, от своих служащих, – произнесло оно подчёркнуто брезгливо, – чтобы они хватали звёзды с неба. Им не под силу, да и мне ни к чему. Но придерживаться мною установленного распорядка — извольте! Две вещи для меня непререкаемые: моё распоряжение и дисциплина. Однако, если вы возражаете... – И Николай Павлович выразил рукой жест, означающий, повидимому, сожаление за возможное несходство взглядов.

                Ковалёв и впрямь собрался возразить, пояснив происшедшее, и с этой целью приоткрыл было рот, как вдруг им овладело волнение, сравнимое разве с первым ощущением ужасной потери. Перед ним, вальяжно расположившись в кресле, сидел какой-то мужчина, общий силуэт коего показался расстроенному воображению Ковалёва чрезвычайно знакомым. Сперва Ковалёв не обращал на него особенного внимания, адресуясь, в виду необходимости оправдаться, исключительно к начальственному неудовольствию, но после второго и даже третьего взгляда на незнакомца, сообразил, наконец, что перед ним не кто иной, как его пропавшее лицо.

                – Послушайте! – не помня себя вскричал Ковалёв, совершенно упустив при этом, что существуют правила приличия и субординации. – Извольте объясниться, кто вы за человек и что здесь незаконно делаете?

                – Ах, простите, Платон Кузьмич! – Николай Павлович ничуть не удивился, как следовало бы того ожидать, настырности Ковалёва. – Моя вина, затормошился и не успел вас представить нашему новому сотруднику и моему заместителю по самым общим вопросам... Кстати, удивительное совпадение, он ваш однофамилец. Прошу любить и жаловать.

                – Его-то? – Ковалёв взволновался так, что дверь кабинета приотворилась и в образовавшуюся щель мелькнул напудренный носик испуганной секретарши. – Да знаете ли вы, Николай Павлович, что он вовсе не то лицо, за которое себя выдаёт? Оно, если желаете знать, принадлежит лично мне, поскольку сбежало нынче утром незадолго до бритья.

                Наступила сложная минута в кульминации любого спора, когда у каждого из спорщиков довольно доводов в свою пользу, но никто не представляет, в какой форме их лучше выразить.

                – Вот что, уважаемый... э... Платон Кузьмич... – Ярыгин осторожно косился в сторону нового заместителя. – Вы... э... несколько того... забываетесь... Неприлично и клеветнически... э... вопреки вышестоящему мнению... сами примирялись к этому месту... э... разочарование... э... понятно... Но оскорблять! Извольте непременно извиниться!

                – Извиниться? – Ковалёв совершенно потерялся от сыпавшихся на него упрёков. – Как вы себе представляете, извиняться перед лицом, забывшим место, предназначенное ему природой и выдающим себя за бог знает кого! Простите, Николай Павлович, за возможную с моей стороны дерзость, но я почему-то уверен, что рекомендации этого типа, являющегося не чем иным, как моим сбежавшим лицом, ложные. Вас ввели в обман...

                Что тут причинилось!  Ярыгин вышел из себя совершенно, забывшись до такой степени, что позволил себе выражения никак не подобающие его должности и положению в обществе. Ковалёв схватил телефон и принялся набирать номер милиции с тем, чтобы с её помощью вернуть сбежавшее и обнаруженное лицо на положенное ему место, но попал почему-то в скорую помощь, откуда отвечали, что врачи обедают.

                Вызванный кадровик, узнав, что на Ковалёве нет лица, растерялся совершенно так, как если бы у него выкрали личные дела сотрудников или они сгорели во время пожара. Кадровик объявил, что несходство фотографических изображений, имеющихся в деле, с реальной личностью, совершенно недопустимо и потребовал, чтобы Ковалёв незамедлительно предоставил новое фото, соответствующее возникшей реальности.

                Но больше всего странностей Ковалёв обнаружил в поведении своего сбежавшего лица. Вместо того, чтобы повиниться, вернувшись на прежнее место, оно приняло оскорблённую позу, тем более ему удававшуюся, что ещё будучи принадлежностью Ковалёва, не однажды было замечено в лицемерном преувеличении и ложности. Взбешённый Ковалёв выбежал из кабинета начальника в приёмную, сбив дверью, не успевшую поберечься, секретаршу. Схватив первый попавшийся бумажный лоскут, впопыхах не обратил внимания, что это и не лоскут вовсе, а приказ, подписанный самим Николаем Павловичем и трактующий, весьма вероятно, о делах важных и безотлагательных, начертал на нём следующее: «Начальнику моему тов. Ярыгину Николаю Павловичу! Не могу не дивиться характеру ваших действий, унижающих моё служебное и человеческое достоинство. После памятного происшествия с моей женой Александрой Григорьевной, вы сделались по отношению ко мне нетерпимым, а последняя ваша попытка выдать сбежавшее от меня лицо за своего заместителя и моего однофамильца показывает, что вы не остановитесь ни перед чем ради моей дискредитации и способны перейти всяческие рубиконы. Прекратите нечестную игру и верните моё лицо. Иначе я вынужден буду обратиться сами знаете куда. Остаюсь, впрочем, уважающим вас как начальника, Ковалёв Платон Кузьмич, старший служащий».

                Ковалёв тотчас передал написанное секретарше, подбитый глаз которой напоминал крупный алмаз синего цвета. Увидя, что испорчен приказ начальника, бедняжка попыталась привычно возмутиться, но, опомнившись, прикрыла глаз рукой и скрылась за толстой, как шкура медведя, кожаной дверью.

                Когда же явилась снова, «алмаз» побурел и оттого казался невыносимым для зрения. Ни слова не говоря, вручила Ковалёву ответ Ярыгина и принялась в сторонке возиться в своей косметичке. Ответ же гласил: «Весьма удивлён тоном вашего письма и объявлениями, вами сделанными. Мой заместитель, которого вы, якобы. уличили как своё лицо, придуман не мною, а предусмотрен свыше, и более ни в чём предосудительном замечен не был. Напротив того, он готов извинить ваш неблаговидный поступок, забыв об его содержании и считать инцидент исчерпанным. Я же, со своей стороны, заверил его, что вы находитесь у меня на хорошем замечании. В силу этого он берёт на себя труд ходатайствовать перед отделом кадров, чтобы не беспокоил вас фотографией, а перед профкомом — компенсировать потерю лица путёвкой на курорт или премией из фонда материального поощрения. Что же касается вашей почтенной супруги Александры Григорьевны, то я отдаю ей должное, соответственное положению её мужа в моём отделе. Остаюсь в уважении и пребываю готовым к услугам, Николай Павлович Ярыгин, начальник».

                Уверенный тон, в каком был выдержан ответ, если и не убедил Ковалёва, то призвал к дальнейшим размышлениям. К тому же сослуживцы всячески принялись успокаивать его, приводя множество примеров тому, как потеря лица не только не приводила к ужасным последствиям, как следовало бы опасаться, но оборачивалась для потерпевшего разными выгодами, даже такими, какие никогда не были им самим предусмотрены. Выходило, по их уверениям, что без лица жить гораздо способнее и проще. При этом Ковалёву привели в пример некоего Зацепина, который, лишившись лица, в считанные месяцы получил повышение по службе, но зазнался, снова обрёл лицо и был уличен общественностью как злостный алиментщик.

                Между тем, слухи о человеке, потерявшем лицо, ширились и приводили к последствиям непредсказуемым. Доходило даже до версий чисто фантастического свойства. Утверждали, будто Ковалёв не человек, а робот, погубивший своего создателя и принявший его облик. В противоположность им, другие предполагали в Ковалёве снежного человек /йети /. Но хватало и таких, кто верил в летающие тарелки, и что одна из них, в целях космического эксперимента, доставила Ковалёва из соседней Галактики. Когда же таких фантастов доставляли в профильные лечебницы, они сердито требовали у врачей карту Млечного пути с тем, чтобы точно указать место, откуда, по их мнению, стартовала тарелка с Ковалёвым на борту.

                Неизвестно к каким последствиям привело  бы продолжение этой истории, не объявись лицо само по себе в вечер того же дня. Поглядев случайно в зеркало, Ковалёв обнаружил полное своё соответствие с паспортными данными. Словно прося прощение за неуместную шутку, оно выглядело несколько виноватым, хотя, в сущности, оставалось таким, как всегда: достаточно смазливым, несколько полноватым и, пожалуй, чрезмерно самоуверенным. Радостно осклабившись, Ковалёв сказал своему отражению: «Гляди, не балуй»! И подмигнул не без значения.

                Ночью, рядом со смирившейся Александрой Григорьевной, Ковалёв в самый неподходящий момент был отвлечён памятью о пережитом позоре, представившемуся его воображению во всех подробностях. «Врагу не пожелаю»... – подумал Ковалёв, ощупывая для верности лицо и ощущая неприятное сердцебиение. Он хотел объясниться с женой, но та обиделась и обернулась спиною.

                Утром он взглянул на календарь, чтобы заметить, какое было вчера число. Выходило, первое апреля. Казалось бы, не тринадцатое число, не понедельник и даже не пятница, да вот поди же, случилось происшествие, противоречащее здравому смыслу. Ковалёв вырвал листок, разодрал в клочья и через отворённую форточку развеял по ветру. Сначала клочки долго плавали в воздухе, но вскоре, подхваченные ветром, унеслись в неизвестном направлении.

                После этого происшествия Ковалёва часто видели в хорошем настроении, пьющего кофе на открытой летней веранде, одной из тех, что сделались в последнее время запоздалым криком торговой моды. Случалось ему сиживать и с хорошенькими женщинами, поскольку Александра Григорьевна ушла к Ярыгину, повышенному в должности. При этом лицо Ковалёва  делалось заискивающим и выражало такую меру готовности, перед которой ни одна красотка не способна проявить твёрдость, приличествующую её полу.

                Но каждый год, по мере того, как приближалось первое апреля, он начинал сильно нервничать, пить больше, чем обычно, пива «Оболонь», а в самый  день брал у знакомого врача справку о нездоровье и укладывался в постель. Не выходя из неё до тех пор, пока позывные «Маяка» не удостоверяли с атомной точностью, что, слава богу, наступила новая дата...

                Борис Иоселевич

               

РАССКАЗЫ С СЕКСУАЛЬНЫМИ ОТКЛОНЕНИЯМИ

                ТРИ РАССКАЗА

/ с  сексуальными  отклонениями/

ФОРТОЧКА

У  нашего  сослуживца  жена  стерва.

Это  известно  всем,  кто вступал  с  нею  во  внебрачную связь,  притом,  что  каждого  подбивала  на связь  брачную.

–  А  мужа  куда  денем? –  любопытствовали  внебрачные  связисты.

–   Муж  объелся  груш, –  туманно  изъяснялась  брачная  связная.

–   А  что врачи? – 

–   А  что врачам!  Не  им  же  с ним спать.  Определили  импотенцию  головного  мозга.  Сначала  обрадовалась,  а  после  догадалась,  не  туда  глядели.

То,  что  мужья  не  оправдывают  процентов  в них  вложенных,  не  новость.  Как  не  новость  и  то,  чью  сторону  принимает  широкая  сексуальная  общественность.  Соломенным  вдовушкам  возносят  акафисты,  а  нерадивым  мужьям  грозят  пальцем,  приговаривая: «Взялся  за  муж,  не  говори,  что  не  дюж».  А  они,  сердечные,  хлопают  ушами,  как  ветер  форточкой,  удивляясь,  что  синоптики  не  предупредили  вовремя  о  возможном  изменении  погоды.

Стали  мы  размышлять,  как  с  таким  дураком  поступить.  Правда  ему  не  нужна  да  и  бесполезна,  как  спасательный  круг  утопленнику.  Между  тем,  под  разговоры  о  круге  спасательном,  молодцы  наши  преодолели  в  отношениях  с  весёлой  вдовушкой  немало  кругов  и  по всему  не  собирались  ими  ограничиваться.

И  у  меня  сдали  нервы.

–  Пойду  к  мужу,–  решительно  объявил  я.–  Там,  где  нельзя  помочь,  можно  объявить  соболезнование.

–  Поторопись, –  обрадовались  коллеги. –  Пока  ты  с  ним —  там,  мы  с  нею  —  здесь.

–  А  как  насчёт  библейского:  не  разевай  глаза  на  чужую  жену?

–   А  мы  по  принципу:  возлюби  ближнюю…

 –  А  если  возлюбят  ваших?  У  тех,  кто  ходит  за  десять  вёрст  киселя  хлебать,  дома  обедают  другие.

–  За  своей  приглядывай,–  услышал  я. –  Всегда  найдутся  желающие  утереть  у  обиженной  слезу  разочарования.

–  Посовестились  бы,  господа!  Моя  жена,  после  года  замужества, столь  же  невинна,  как детская коляска,  сработанная  на  танковом  заводе.

Не  знаю,  какое  впечатление  произвели  на  развратников  мои аргументы,  но,  уклонившись  от  дальнейшей  полемики,  отнюдь  не  отказались  от  своих  намерений.  Ну  что  будешь  делать  с олухами,  не  закрывающих  форточек,  несмотря  на  предупреждение  метеоцентра.

ЮБОЧКА

Николаю  приглянулась  короткая,  как  девичья  память,  юбочка.  По  наивности   показалось,  что  к  ней  невозможно  подступиться,  но, пропетляв  вокруг  да  около,  решился  на  лобковую  атаку.

–  Послушай,  лакомка, –  преодолевая  не свойственное  ему  смущение,  фамильярно  обратился  Николай   к  предмету  своей  случайной  заинтересованности, –  нет  ли  у  тебя  желания  со  мной  познакомиться?

–  А  ты  сумей  догадаться, –  промолчала  немногословная  юбочка,  сделавшись ещё  короче.

Николай  пригласил  юбочку  в  гости,  радуясь,  что  его  намерения  совпадают с  её  желаниями. При  этом  юбочка   ужалась  до  размера,  когда  мужчине  полагается  покраснеть  или  обнаглеть.

В  гостях,  как  дома. Юбочка предъявила  пожиравшим  её  глазам  пару  очаровательных  ножек. Решив,  что бредит,  Николай  уплыл  в  подсознание,  и  лишь  не  в меру  разбушевавшийся  телевизор  вернул  его  в  скупые  пределы  реальности.

–  Спишь,  скотина,  среди  разврата,  как  собака  на  соломе.

–  Да  ты,  старина,  спятил, –  удивился Николай  неожиданной  наглости.–    Не  забывай,  кто  в  доме  хозяин.   

–  Приваживаешь  баб-с  сомнительного  свойства,  а  сам  в  кусты.

–  Я  думал…

– Он  думал,  а отдуваться  приходится  мне. Добро  бы  вела  себя  прилично. Так  нет,  раскалила  меня  так,  что  замкнуло  в  сети. А  уж  в темноте...

–  Клевета!

–  На  таких, сколько  ни клевещи,  всё  мало  будет. Мне они готовы  душу продать,  лишь  бы  показывал  им то, чего нельзя смотреть, с прошлого  вечера  до  следующего  утра. Но  я телевизор  старой  доброй  марки и на  службе  не  позволяю себе  ничего  лишнего.  В  чём,  кажется,  она  и  убедилась.  Ушла,  не  отключив,  что при моём  темпераменте  опасно  для  жизни.

–  Но  ведь я  с  ней…

–  Не  ты  с  ней,  а  она  со  мной.

–    И ты сумел?

–  В  пределах  необходимой  самообороны.  Сначала  развлекал  порнухой. В фильме  «Порнокопытные»  ей  особенно  понравилась  песенка  «Я  ему  на ушко,  а  он ко  мне на  брюшко». Мне, кстати,  тоже.  Но  потом.…  Сколько  ни  втолковывал,  что  от меня  зависит качество  показа, а не количество увиденного, избежать  насилия удалось  лишь потому, что подвернулась  передача об опасности  случайных половых связей. Впредь будет осторожней. Только в американских фильмах все концы счастливые.

Николай, хотя и был повадлив на короткие юбочки и длинные ножки, задумался. Самая вкусная капуста растет на чужом огороде. Да и телевизор слишком дорогая плата за короткое удовольствие. Сколько ни старался автор придать его сомнениям поучительный и нравоучительный смысл, вряд ли сумел поколебать укоренившееся в нас непобедимое «авось»:  авось с новой  юбочкой выгорит, авось не сгорит телевизор…

Выразим автору соболезнование, а  дураку пожелаем удачи.

МОМЕНТ  ИСТИНЫ

/производственный  роман-с/

– Ужас,  как  не хочется вас  огорчать, Василий  Степанович, –  секретарша  Ларочка привычно умостила свои  крупные, молочно-восковой  спелости  груди на широком, как  двуспальная  кровать, столе  директора фирмы  «Радости  быта» Котомкина,  закинув  при  этом  ногу  на  ручку кресла  рядом  с его  левой рукой. –  Ужас  как  не хочется,  поверьте,  но  вас  ожидают неприятности  по бытовой  линии.

–  Меня? –  Котомкин  понимал  толк  в  женской  красоте  и  глупости,  а  потому секретарши  менялись у него, как  овощи  в  витринах фирменных  магазинов. Плотные, упругие, брызжущие  здоровьем  и  наглостью «тёлки»,  что греха  таить,  не  отличались  знанием  делопроизводства,  но  ведь  и  цель,  для  которой  предназначались,  не  отражалась  в штатном  расписании.

–  Вас, вас, –  радостно подхватила  Ларочка, не предчувствуя  неожиданного.

– Меня  интересуют факты  в любой  последовательности, –  рука Котомкина уверенно  и  нежно  прошлась  по Ларочкиной  лодыжке, –  если,  конечно, они  у  тебя  есть.

– Право, Василий Степанович,  вы  как-будто  маленький.  Совсем-совсем  суворовец. Ребеночек у меня  будет.

Слёзы  Ларочки  выглядели вполне  естественно.

–  Неужели  ещё  не  родившийся  ребёнок  может  огорчить  будущую  мать?

–  Вы  и вправду  не  понимаете, но  люди не  дураки.  Смекают  что к  чему.

–  И  что  к чему?

–  Всё  к  тому  же.  Мужа у меня  нет  и  неизвестно. Зато  с  вами  я  провожу  полный  рабочий  день, включая перерыв  на  обед.  Мы, можно сказать, неразлучны, как  Гоги  и  Магоги.

– Может с этих двоих и спрос? – прищурился  Котомкин, пробираясь от острого, как  неожиданный  переулок, Ларочкиного  колена  к  слабоосвещённой  главной  улице. – Женщины  часто  путают  следствие  с  последствиями,  а  причину  с  причинным  местом. Настал, будем  говорить,  момент  истины. Не  так  ли?

Завершив  с удовольствием  и не без морали захватывающую  прогулку  по  Ларочке-стрит, Котомкин  глубокомысленно вздохнул и  от  этого  вздоха Ларочкину  душу  переполнили неожиданные  и совсем  ненужные  сомнения.

– Буду  думать, – услышала  она.

– О  чём?

–  Имеем  ли  мы  право,  находясь  в  столь  близких,  если  верить  тебе,  отношениях,  служить  в  одной фирме? На  государственном  довольствии  этому  не  придают  особого  значения.  Там  коррупция расцветает пышнее, чем женские  прелести. Но мы  структура коммерческая  и  обязаны  блюсти  свой  интерес.  Эдак  каждый  сотрудник обеспечит себя любовницей,  долго  ли  мы  продержимся  на  плаву? Наша  задача  увеличивать  не население, а  доходы. 

Спустя  неделю на Ларочкином  месте  хлопотала  новенькая.

–  Папашка  бузит?– поинтересовалась  она.

–  Случается, –  нехотя  подтвердила  Ларочка.–  В  основном,  в  рабочее  время.

–  Годится, – кивнула  новенькая. –  А  то  ведь  попадаются  трудоголики,  которым  и  после полуночи  не спится,  а  ты  добирайся  домой на  подачки  из  премиального  фонда.

Борис  Иоселевич